Ей даже мелькнуло в голову: возможно, именно так и выглядит простое семейное благополучие — без громких слов, без лишних обещаний, просто дом, сад, общие планы и лето впереди.
Тогда Ольга ещё была уверена, что Валентина Павловна действовала из лучших побуждений.
Апрель выдался мягким, солнечным. Свекровь заметно оживилась: реже заводила разговоры о давлении и больных суставах, чаще набирала приятельниц. Ольга, работая у себя в комнате, иногда слышала с кухни отдельные фразы. То и дело до неё долетало: «ну наконец», «я же так и рассчитывала», «теперь всё сложилось». Повторялись эти слова слишком уж часто, почти настораживающе, но Ольга решила не придавать значения. Мало ли о чём судачат женщины между собой.
Всё прояснилось в начале мая.
В тот вечер они ужинали втроём. Валентина Павловна аккуратно положила ладони перед собой, перевела взгляд с сына на невестку и сказала ровно, будто речь шла о чём-то давно согласованном:
— На даче вы поживёте, а квартиру мне освободите.
После её слов в комнате словно выключили звук. Даже ложка в руке у Дмитрия замерла.
— Простите? — Ольга подняла глаза, не сразу поверив, что услышала правильно.
— Олечка, ты ведь разумная женщина, — мягко, почти ласково произнесла Валентина Павловна. — Сама посуди. Свою квартиру я сдаю, деньги идут в общий котёл, на семью. Дачу купили? Купили. Хорошую, между прочим. Значит, вам там самое место. А я останусь здесь. Мне, в мои годы, за городом тяжело: врачи рядом нужны, аптека, подруги. А вам, молодым, только польза — воздух, земля, огород. Я ведь сразу говорила.
Ольга медленно отложила вилку. На лице у неё не дрогнул ни один мускул. И именно эта сдержанность была опаснее любой вспышки.
— Подождите, — сказала она. — Вы сейчас предлагаете нам переехать на дачу? Совсем?
— Да почему сразу совсем? — Валентина Павловна недовольно поджала губы. — До осени, например. А потом видно будет.
— Это моя квартира, — отчётливо произнесла Ольга.
— Олечка…
— Моя, — повторила она, разделяя каждое слово паузой. — Квартира.
Дмитрий, всё это время стоявший возле окна, наконец пошевелился. Он обернулся. Вид у него был виноватый и усталый — как у человека, который давно видел надвигающуюся бурю, но до последнего надеялся, что она пройдёт стороной.
— Оль, — начал он осторожно.
— Ты был в курсе? — Ольга посмотрела прямо на мужа. — Ты знал, что она это планирует?
— Мама… упоминала, — пробормотал он. — Не так прямо. В общих словах.
— В общих словах, — тихо повторила Ольга.
Её голос стал почти шёпотом. Дмитрий знал: когда она говорила так, спорить было поздно.
— Значит, вы вдвоём уже всё обсудили. Без меня. Решали, как поступить с моей квартирой, и, видимо, пришли к какому-то выводу.
— Никто ничего не решал, — быстро вмешался Дмитрий. — Это просто вариант. Мы только…
— Нет, — перебила его Валентина Павловна, и в её голосе вдруг появилась жёсткость. — Не надо делать вид, будто это пустая фантазия. Это справедливо. Я вложила деньги в вашу дачу. Полгода живу здесь, в тесноте, терплю неудобства. Своё жильё сдаю, чтобы вам помочь. Разве я прошу невозможного? Просто пожить по-человечески — в нормальной квартире, где есть место, где удобная планировка. Я уже немолодая. А вы ещё крепкие, вам всё это легче.
— Дача, — медленно сказала Ольга, — появилась по вашей инициативе. Это вы её нашли. Вы предложили сложиться. Я отдала свои накопления, потому что считала: мы покупаем что-то общее для семьи. А не готовим способ выдавить меня из собственного дома.
— Выдавить! — Валентина Павловна всплеснула руками и повернулась к сыну. — Дмитрий, ты слышишь? Родная мать, оказывается, выдавливает! Я двадцать пять лет ради тебя жила, всё тебе отдала…
— Мам, остановись, — Дмитрий поднял ладонь.
Но Валентину Павловну уже было не удержать. Она заговорила быстро, с надрывом: о том, как трудно ей пришлось, как она поднимала сына одна.