Ты постоянно носишься за лекарствами.
Каждые выходные проводишь на даче, потому что она одна.
Ты взрослый мужчина, Дмитрий, тебе уже тридцать четыре, а до сих пор ведёшь себя как мамин сынок. — Я не веду себя как мамин сынок. — Ведёшь.
Мы уже два года здесь живём.
Она нас терпит, мы её терпим.
Это вовсе не жизнь.
Мне это надоело. — Ладно. — Он замолчал. — Но хотя бы убери всё на свои места до её прихода.
Не следовало лазить в комод.
Это и есть всё.
Не надо было трогать комод.
Поставь всё на место.
Это было его маленькое сопротивление.
Максимум, на что мой сын смог решиться.
Я стояла в коридоре, и чувствовала, как пальцы онемели.
Не от холода.
В квартире была теплая атмосфера.
Так бывает, когда внутри что-то меняется, словно переключается, и становится очень тихо.
Не в ушах.
В голове.
Я подумала: сколько лет старалась избегать неловкости.
Вспомнила, как три месяца назад Ольга сказала, что ей не по душе запах моего ночного крема.
Сказала это мимоходом.
Я стала наносить крем исключительно в ванной с закрытой дверью.
Вспомнила, как Дмитрий в прошлом году попросил меня не смотреть телевизор после десяти вечера, потому что звуки мешают им.
Я стала пользоваться наушниками.
Я вспомнила, как однажды Ольга переставила мои тарелки в нижний шкаф, потому что ей так удобнее, и я не возразила.
Просто стала наклоняться каждый раз.
Отношения с взрослыми детьми, говорила мне подруга Наталья, — это особый урок.
Нужно уметь сохранять дистанцию, говорила она.
Нужно уметь говорить «нет».
Я смеялась.
Какое «нет», это же мой сын.
Я толкнула дверь.
Ольга стояла перед зеркалом.
На шее у неё было колье.
Моё колье.
Владимир стоял бы сейчас рядом со мной и не знал, что сказать — я это чувствовала настолько ясно, будто он был здесь.
Дмитрий сидел на краю моей кровати.
На моей кровати.
На покрывале, которое я купила вместе с Владимиром на рынке в Каролино-Бугаз, когда мы ездили туда в отпуск — единственный раз, когда нам удалось уехать вдвоём без Дмитрия.
Они увидели меня одновременно.
Ольга замерла.
Дмитрий поднялся. — Мам. — Голос у него был таким, как будто его поймали на мелком проступке.
Не на плане выгнать мать из квартиры, не на молчаливом согласии признать меня ограниченно дееспособной.
На мелком. — Мам, ты же на даче. — Таблетки забыла, — сказала я.
Тишина была очень густой.
Я посмотрела на Ольгу.
На колье.
Она всё ещё держала его в руках, словно собиралась снять, но не сделала этого.
Или не решилась: снять или оставить.
Я подошла к ней.
Она была выше меня примерно на полголовы, молодая, с этим острым взглядом, который я всегда принимала за ум, а теперь вдруг увидела просто как холод.
Я протянула руку. — Сними, пожалуйста. — Тамара Сергеевна, я просто… — Сними.
Она сняла.
Положила мне в ладонь.
Жемчуг был тёплым от её кожи, и это ощущение было неприятным — прикосновение чужого тепла к Владимировым бусинам.
Я сжала колье в кулаке и повернулась к Дмитрию.
Он стоял с тем выражением, каким стоял в детстве, когда понимал вину, но ещё не решил: признать её или нет.
Взрослый мужчина тридцати четырёх лет с детским лицом, с моими глазами, с упрямством Владимира в линии рта. — Я всё слышала, — сказала я. — Мам… — Всё.
С самого начала.
Про врача Максима.
Про когнитивные нарушения.
Про заявление о дееспособности.
Дмитрий побледнел.
Ольга не изменила цвета лица.
Она смотрела на меня тем же прицельным взглядом, но теперь в нём было что-то ещё.
Расчёт: как выкрутиться из ситуации. — Тамара Сергеевна, это был просто разговор, — начала она. — Мы просто думали вслух, никто ничего не планировал… — Помолчи, пожалуйста, — сказала я.
Она замолчала.
Думаю, она ожидала чего угодно, только не такого тона.
Потому что тон был новый.
Я сама его слышала.
Спокойный.
Очень ровный.
Без дрожи, хотя руки у меня дрожали — я ощущала это по тому, как жемчуг перекатывался в кулаке. — Дмитрий, — сказала я.
Я смотрела на сына и испытывала жалость, и это было последнее, что осталось от прежней меня.
Жалость.
Тёплая, привычная, слепая материнская жалость к человеку, который только что согласился признать её сумасшедшей. — Ты понимаешь, что произошло? — Мам, мы просто разговаривали… — Вы говорили о том, как выгнать меня из моей квартиры.
Из квартиры, где я прожила тридцать лет.
Где умер твой отец.
Где ты вырос.
Вы обсуждали это, пока Ольга примеряла колье, которое папа подарил мне на двадцатилетие свадьбы.
Правильно я понимаю?
Дмитрий молчал. — Правильно? — повторила я тише. — Мам, ты не так поняла… — Дмитрий. — Я устала слушать недосказанные фразы. — Мне нужен ответ.
Да или нет. — Это был просто разговор, — наконец сказал он.
И в его голосе появилась знакомая нотка.
Обиженная.
Как будто виновата была я. — Ты не слышала контекста. — Я слышала достаточно.
Я подошла к комоду.
Шкатулка была открыта.
В ней лежали другие вещи: янтарные серьги, которые подарила мне мама из Одессы, браслет, который я сама купила на пятидесятилетие, чтобы сделать себе подарок, кольцо с гранатом, которое никогда не надевала, но берегла.
Все вещи были переложены.
Я заметила по тому, как лежали предметы.
Не так, как я их раскладывала.
По-другому.
Я взяла шкатулку.
Закрыла.
Положила в сумку. — Значит, так, — сказала я.
Стоя посреди собственной спальни в квартире, говорила спокойно, как о решённых вопросах. — Отель «Безусловная материнская любовь» закрывается.
Навсегда.
У вас есть время до завтрашнего утра, чтобы собрать вещи и освободить квартиру.
Ольга открыла рот. — Тамара Сергеевна, вы серьёзно?
Куда нам идти? — Это не мой вопрос. — Но у нас нет денег на съём… — Ольга, — сказала я, и она снова замолчала. — Ты только что обсуждала, как признать меня недееспособной.
Ты делала это в моей спальне, примеряя мои украшения.
Думаешь, я стану решать твои жилищные проблемы? — Мам. — Дмитрий сделал шаг ко мне. — Мам, ты не имеешь права так.
Я твой сын.
Я посмотрела на него.
На его лицо.
На мои глаза в его лице.
Мне стало так больно, как бывает только с детьми.
С теми, кого любила до того, как они стали теми, кем стали. — Именно потому что ты мой сын, — сказала я, — я говорю тебе это прямо.
Не через соседей, не через суд, не через врача Максима.
