Прямо, в лицо.
До самого утра.
Я вышла из спальни.
Взяла с полки на кухне таблетки.
Та самая жёлтая коробочка всё ещё стояла на месте.
Пересчитала их пальцем, убрала в сумку.
Накинула куртку.
Ключи взяла в руку. — Тамара Сергеевна, — Ольга появилась в коридоре.
Голос у неё изменился.
Стало мягче.
Чуть просящим.
Я уже слышала такой голос раньше, когда ей что-то требовалось. — Давайте поговорим спокойно.
Вы нас неправильно поняли. — Я именно так вас и поняла, — ответила я, открывая входную дверь.
На лестничной клетке витал запах чужой еды из соседней квартиры.
Я спустилась вниз, вышла на улицу и остановилась на мокром тротуаре.
Вот тут колени у меня дрогнули по-настоящему.
Прислонилась к стене дома и почувствовала, что сейчас расплачусь.
Не от горя.
Или от горя, но другого рода, не того, к которому я привыкла за шесть лет после Владимира.
Того тихого, привычного.
Это был иной вид.
Острый, словно первый глоток ледяной воды.
Я направилась в сквер.
Он находился в двух кварталах от нашего дома, небольшой, с липами и скамейками.
Иногда я приходила туда с книгой, когда хотелось побыть одной, что случалось всё реже с тех пор, как в квартире появилась Ольга.
Я села на мокрую скамейку.
Поняв, что она промокшая, встала, подложила сложенный пакет из сумки, села вновь.
И заплакала.
Не красиво, не сдержанно.
По-настоящему, так, как плачут без свидетелей.
Со слезами и неопрятным лицом.
Плакала о Владимире, который не заметил, что стало с его сыном.
Плакала о колье, которое теперь лежало в шкатулке в моей сумке, и о том, что оно оказалось на чужой шее.
Плакала о тех годах, когда я наклонялась за тарелками в нижнем шкафу и молчала.
Плакала о сыне, который был у меня всю жизнь, но которого, оказывается, не было.
Мимо прошла женщина с собакой.
Собака потянулась ко мне носом.
Женщина дернула поводок и ускорила шаг.
Я почти не заметила этого.
Потом я достала таблетку, запила её водой из бутылки, которая всегда была у меня в сумке.
Посидела ещё немного.
Вытерла лицо бумажной салфеткой, которую нашла в кармане куртки, выдохнула.
Небо над сквером было серым, с той мягкой серостью, которая бывает после дождя и перед вечером.
Где-то в ветках лип звенела птица.
Я не знала, что это за птица.
Я никогда не умела отличать их по голосу, Владимир умел, а я — нет.
Я сидела и размышляла о том, что будет дальше завтра.
Дмитрий.
Ольга.
Куда они пойдут.
Наверное, к её маме в двушку с сестрой и мужем.
Там будет тесно, неудобно, и, возможно, Дмитрий позвонит мне и скажет что-нибудь.
Злое или умоляющее.
Я не знала, что отвечу.
Но впервые за долгое время мне не было страшно не знать.
Вот что изменилось.
Не злость.
Не радость.
Просто: не страшно.
Семейный конфликт, который я столько лет старалась сделать не конфликтом, оказался именно конфликтом.
И при этом ничего не разрушилось.
Небо не рухнуло.
Я сижу на скамейке в сквере, в руке пустая бутылка воды, и я жива.
Я поднялась.
Поправила сумку.
Пошла на вокзал.
В электричке сидела у окна и смотрела, как город постепенно редеет, как между домами появляется больше неба, как деревья становятся гуще.
Я ни о чём не думала.
Или думала обо всём сразу, и это было одно и то же.
На дачу приехала уже в сумерках.
Отперла калитку, прошла по мокрой траве к крыльцу.
Смородина блестела от дождя.
Было тихо, только где-то в конце улицы лаяла собака.
Я вошла в дом.
Зажгла лампу на кухне.
Поставила чайник.
Дача пахла деревом, лёгкой сыростью, чуть землёй.
Это был мой запах.
Запах, который я знала двадцать лет.
Сняла куртку, повесила на крючок у двери.
Достала шкатулку из сумки и поставила её на полку рядом с книгами.
Подумала, что надо будет найти ей другое место.
Более надёжное.
Потом легла, не поев, и довольно быстро заснула.
Перед сном мелькнула мысль, что я не представляю, как буду жить дальше.
Одна в четырёхкомнатной квартире.
Без Дмитрия.
Без привычки быть нужной каждый день.
Мысль пронеслась и не превратилась в страх.
Осталась просто мыслью.
Утром проснулась рано.
Небо в окне было чистым, после дождя выстиранным.
Трава ещё блестела.
Птицы шумели во всю силу, и среди них я снова не смогла распознать ту, что пела вчера в сквере.
Выпила чай, съела хлеб с вареньем, которое сама сварила из прошлогодней смородины, и поняла, что пора ехать.
Посмотреть.
Убедиться.
Или не убеждаться.
Просто забрать квартиру обратно.
В город добралась к одиннадцати.
Поднялась пешком, потому что лифт вновь не работал.
Открыла дверь.
В прихожей не оказалось туфель Ольги.
Не было кроссовок Дмитрия.
Была тишина и запах.
Тот самый, сладковатый, чужой аромат духов, который я так и не смогла назвать приятным.
Но он уже начал рассеиваться.
Я прошла по квартире.
На кухне посуда была вымыта, что меня удивило.
На столе лежали ключи.
Просто ключи, без записки.
