Журнал ГЛАМУРНО — развлекаем, просвещаем, удивляем!
Таблетки я обнаружила уже в электричке.
Я порылась в сумке, нащупала очки, ключи от дачи, пакет с черешней, которую купила на рынке возле вокзала, и поняла: маленькой жёлтой коробочки нет.
Той самой, которую уже три года кладу на одно и то же место на кухонной полке, с тех пор как Игорь Викторович сказал, что давление нужно держать под контролем, иначе оно возьмёт верх надо мной.
Я сидела у окна, наблюдала, как мелькали дачные заборы, слушала разговор двух мужчин позади меня о каких-то трубах и размышляла: вернуться или попросить кого-то из соседей с дачи помочь?
Но Людмила Ивановна с шестого участка сама гипертоник, у неё другие таблетки, не мои.
А без своих я уже однажды продержалась выходные и чуть не упала в обморок прямо в огороде.
Пришлось возвращаться.
На следующей остановке я вышла, пересела на встречную электричку и поехала обратно в город.
В голове крутилась мысль, что Дмитрий с Ольгой, наверное, уже устроились в квартире по-своему.
Дмитрий знал, что я уезжаю на дачу до воскресенья.
Он помнил, что я буду поливать смородину, возиться с грядками, читать по вечерам на веранде.
Два выходных дня.
Всего два дня тишины для себя, которые я позволяла себе раз в месяц, не больше.
Квартира была наша с Владимиром.
Потом стала моей.
Потом я пустила Дмитрия с молодой женой, потому что им негде было жить, и это казалось мне естественным.
Мать должна помочь.
Мать же не оставит.
Электричка раскачивалась.
За окном моросил мелкий дождь.
Мне пятьдесят восемь лет.
Я работаю бухгалтером на полставки, потому что полную нагрузку уже не выдерживаю, а огород на даче держу не из любви к земле, а ради собственной картошки и огурцов — всё-таки экономия.
Я не жалуюсь.
Просто рассказываю, какая я есть.
Владимира я потеряла шесть лет назад.
С тех пор живу одна, если не считать Дмитрия и Ольгу, которые появились в моей жизни два года назад, когда Дмитрий привёл её знакомиться и сказал: «Мам, мы поженились».
Не «мы собираемся пожениться», не «познакомься, это Ольга, мы встречаемся».
Просто: поженились.
Поставил меня перед фактом, как всегда делал с детства.
Я приняла.
Улыбнулась.
Поздравила.
Накрыла на стол.
Так я устроена.
Была устроена.
К подъезду я подошла около половины третьего.
Дождь к тому времени прекратился, но асфальт оставался мокрым и пах так, как пахнет только городской асфальт после дождя: немного пылью, немного теплом, немного железом.
Я набрала код на домофоне, поднялась на четвёртый этаж пешком, поскольку лифт у нас работает через раз, и у двери поняла, что стараюсь шагать тише.
Не знаю зачем.
Наверное, не хотела их пугать.
Не хотела создавать неловкость.
Это моя привычка.
Не создавать неловкость.
Ключ я вставила осторожно.
Дверь открыла медленно.
В прихожей пахло чем-то чужим, сладковатым, духами, которые я не покупала.
Туфли Ольги стояли посреди прихожей, не у стены, а именно в центре, каблуками в разные стороны, так что я чуть не споткнулась.
Дмитриевы кроссовки лежали рядом.
Я прошла мимо кухни.
Там что-то шипело на сковородке, и было прокурено, хотя я просила не курить в квартире.
Просила несколько раз.
Мягко, объясняя про запах и обои.
Они кивали.
И курили.
Дверь в мою спальню была приоткрыта.
Я остановилась в коридоре, услышав голос Ольги.
Она говорила, и в её интонации звучала та особая нота, которую я научилась распознавать за два года.
Деловитая, немного торопливая, с лёгким раздражением, как у человека, который давно всё решил и теперь просто излагает план. — Смотри, какое, — сказала она. — Это же не дешёвка.
Это настоящий жемчуг.
И камень настоящий. — Положи, — сказал Дмитрий.
Но без нажима.
Так говорят, когда не очень-то и против. — Я просто смотрю.
Ты же знаешь, что она это никогда не надевает.
Оно лежит и пылится.
Я понимала, о чём идёт речь.
Жемчужное колье с сапфиром в центре.
Владимир подарил мне его на двадцатилетие нашей свадьбы.
Мы тогда долго копили, он долго выбирал, я помню, как он вручил мне коробочку и покраснел, как мальчишка, хотя ему было уже за сорок.
Я один раз надела это колье — на его похороны.
Больше не надевала.
Не могла.
Оно лежало в шкатулке в моей спальне, в ящике комода, который всегда был закрыт.
Всегда был закрыт. — Димош, я серьёзно говорю.
Надо думать о будущем.
Мы вечно будем так жить, что ли?
В её квартире, по её правилам? — Ну, это же её квартира. — Пока. — Ольга, судя по звуку, поставила что-то на комод. — Ты понимаешь вообще, какое это жильё?
Центр города, четыре комнаты.
Это деньги, Дмитрий.
Большие деньги. — И что ты предлагаешь.
Не вопрос.
Просто слова.
Я стояла за дверью и чувствовала, как в ушах начинает шуметь.
Не от злости ещё.
От какого-то странного спокойствия, очень холодного, которое иногда бывает, когда осознаёшь что-то очень важное и ещё не успеваешь почувствовать. — У неё же давление.
И вот этот её участковый всё время говорит, что ей надо наблюдаться, что у неё с головой что-то.
Помнишь, она рассказывала? — Что с головой?
У неё всё нормально с головой. — Дмитрий. — Голос Ольги стал тише, увереннее. — Мы живём в её квартире.
Она может в любой момент сказать нам: уходите.
И мы пойдём куда?
К моей маме?
Там двушка и сестра с мужем.
Ты вообще думаешь об этом? — Думаю.
Но что ты предлагаешь, я не понимаю. — Я предлагаю поговорить с врачом.
С нашим врачом, с Максимом.
Он может написать, что у неё наблюдаются когнитивные нарушения.
Не криминал, ничего такого.
Просто бумага.
Потом заявление о признании ограниченно дееспособной.
Это долго, но реально.
Квартирный вопрос в семье решается.
Она едет на дачу, там ей хорошо, воздух, огород.
А квартира переходит под наше управление.
Я слышала, как Дмитрий молчит.
Я умею слышать его молчание.
Я слышала его молчание, когда он в восемь лет разбил окно и не признавался.
Когда в шестнадцать взял деньги из моей сумки и сказал, что нашёл на улице.
Когда привёл Ольгу и не счёл нужным предупреждать заранее.
Его молчание всегда означало одно: он уже почти согласился. — Это же нечестно, — сказал он наконец. — Конечно нечестно.
Но ты честно жил последние тридцать лет? — Что ты имеешь в виду. — Я имею в виду, что она тебя всю жизнь держит на коротком поводке.
Ты звонишь ей каждый день.
Ты бегаешь за лекарствами. Ты сидишь на даче каждые выходные, потому что она одна.