— Девчонки, да что вы из-за тарелки супа сцепились… — произнёс он примиряюще, как всегда выбирая не сторону, а тишину. — Разольём всем понемногу. Там же хватит. Завтра ещё что-нибудь приготовим.
Марина подняла на него глаза. В них не было злости, только усталая, горькая ясность.
— Приготовим? Интересно, кто именно? Ты? И что значит — хватит? Сегодня, может, и хватит. А завтра? А через день? Я не подписывалась ежедневно кормить ещё одну семью, Дмитрий. Помочь — да, я могу. Но не каждый вечер и не за счёт собственного отдыха.
Он неловко перемялся, голос стал тише:
— Я же им сказал, что мы поможем… Обещал. Тебе что, супа жалко?
— Ты пообещал, — Марина отчётливо выделила каждое слово. — А стоять у плиты, как обычно, должна я. И да, сейчас мне жалко. Только не супа. Себя.
Дмитрий опустил взгляд. Возразить было нечего, потому что правда стояла между ними такая же явная, как кастрюля на плите.
Валерия резко выдохнула, сжала губы и посмотрела на Марину исподлобья.
— Понятно. Значит, семья у нас только пока тебе удобно. А как стало чуть труднее, сразу: «я не обязана».
— Семья — это не когда одни всё требуют, а другие молча тянут, — ровно ответила Марина. — Семья — это когда договариваются. А не являются с пустыми контейнерами и уверенностью, что я брошу свои дела и начну готовить на всех.
Валерия схватила лотки так нервно, будто именно они были виноваты во всём происходящем. Пальцы побелели на пластике.
— Ну хорошо, — процедила она сквозь зубы. — Спасибо, родственница, за честность.
Она вылетела из кухни, и через несколько секунд входная дверь хлопнула так, что в коридоре дрогнуло зеркало.
Дмитрий устало провёл ладонями по лицу и тяжело вздохнул.
— Марин, ну зачем было так жёстко? Она же на нервах. Ремонт, переезд, ребёнок…
— А я, по-твоему, не на нервах? — Марина опустилась на табурет, потому что ноги вдруг стали ватными. — Просто мои нервы почему-то выглядят не как слова, а как кастрюли, сковородки и чеки из магазина.
Он молчал. В этот раз даже привычного «ну пойми» у него не нашлось.
Следующая неделя прошла странно тихо. Телефон не звонил, в дверь никто не стучал, Валерия не появлялась с пакетами и просьбами. Вечерами Марина впервые за долгое время не металась между плитой и раковиной, а просто садилась на диван, держала в руках чашку чая и смотрела в темнеющее окно. И неожиданно поняла: ей не стыдно за это молчание. Наоборот, в нём было что-то почти целебное.
Но такое спокойствие оказалось недолгим.
В воскресенье после обеда раздался звонок. Длинный, настырный, будто человек за дверью нажимал кнопку не пальцем, а собственным возмущением.
Дмитрий пошёл открывать. Марина осталась на кухне, допивая кофе, и невольно прислушалась к голосам в прихожей. Сначала она услышала приглушённое Дмитриево бормотание, потом — низкий, властный женский голос, в котором с первого слова чувствовалась привычка командовать.
Это была мать Дмитрия — Надежда Сергеевна.
Когда она вошла, кухня словно сразу стала теснее. Пальто она не сняла, будто пришла ненадолго, но держалась так, словно уже заняла здесь главное место. Позади неё стояла Валерия — теперь не обиженная, а почти торжествующая, с видом человека, который привёл с собой высшую инстанцию.
— Здравствуй, Марина, — произнесла Надежда Сергеевна, глядя не столько на неё, сколько будто поверх. — Нам надо поговорить.
Марина аккуратно поставила чашку на стол. Внутри всё неприятно сжалось, но показывать это она не собиралась.
— Здравствуйте, Надежда Сергеевна. Говорите, я слушаю.
Свекровь тяжело опустилась на стул, словно само это движение было частью обвинения.
— Объясни мне, что у вас здесь происходит? Дочь пришла ко мне вся в слезах. Говорит, ты её едва ли не из дома выставила и едой попрекнула.