— Слесаря по замкам заказывали? — сипловато уточнил он, обводя взглядом весь этот внезапный переселенческий лагерь. — Кто здесь собственник?
— Я, — ответила я с самой доброжелательной улыбкой и отступила в сторону. — Проходите, пожалуйста. Нужно срочно заменить личинку. Прежняя, знаете ли, совсем разболталась: начала впускать в квартиру сквозняки, грязь и прочие посторонние явления.
Мастер медленно перевёл тяжёлый взгляд на Дмитрия — взмыленного, багрового, с лицом человека, у которого прямо на глазах рушится план века.
— Значит, жильё не ваше? — ровно спросил он у него.
— Не его, — спокойно подтвердила я.
— Ну тогда ясно, отчего замок износился, — с невозмутимой мудростью произнёс мастер и щёлкнул замками своего чемоданчика.
Это был чистый нокаут.
Ирина Сергеевна, наконец осознав, что уютная двухкомнатная квартира вместе с бесплатной домработницей только что исчезли из её будущего, театрально охнула и прижала ладонь к груди. Но, заметив, что в моём лице не дрогнуло ни одной сочувственной мышцы, удивительно быстро пришла в норму.
— Пойдём, сынок! — ядовито прошипела она, подхватывая один из своих неподъёмных тюков. — Чтобы мы ещё хоть раз сюда ногой ступили! Гадюка ты неблагодарная!
Дмитрий, сопя от злости и унижения, принялся хватать чемоданы. Выносить их ему пришлось по одному: он путался в собственных ногах, задевал мамины баулы и едва не падал на лестничной площадке.
— Машину… дай хоть машину, вещи перевезти! — жалобно выкрикнул он уже от лифта, когда за моей спиной мастер включил шуруповёрт.
— Закажи грузовое такси, — ровно сказала я. — Моя машина возит только тех, кто в неё не плюёт. И фикус не забудьте, Ирина Сергеевна.
Я захлопнула дверь.
Пронзительное жужжание инструмента в тот миг прозвучало для меня лучше любой музыки. Спустя пятнадцать минут свежие ключи уже лежали у меня в кармане.
Я подошла к окну.
Внизу разворачивался почти кинематографический финал. Дмитрий — красный, взъерошенный, жалкий — пытался утрамбовать огромные сумки в подъехавший потрёпанный седан. Ирина Сергеевна сидела на его чемодане, прижимая к себе коробку с кастрюлями, а из пакета у её ног сиротливо торчал тот самый фикус. Она яростно размахивала руками и, судя по выражению лица сына, говорила ему что-то крайне обидное.
Их позорное отступление с жадным интересом наблюдали бабушки на лавочке — тот самый высший дворовой суд, от которого не укрывается ни одно фиаско.
