Примерно три тысячи двести гривен каждый месяц — сумма для нас немаленькая, но, по крайней мере, это уже был понятный и законный выход. Владимир взял красный маркер и обвёл в календаре на холодильнике дату списания.
— Погашать будем с твоей зарплаты, — сказал он спокойно. — Но контролировать всё буду я сам.
Антону я набрала в воскресенье. Он, как всегда, начал тянуть голос и вздыхать в трубку:
— Елен, у меня сейчас такой завал, ты даже не представляешь…
И тогда я впервые сказала то, что раньше у меня не хватало духу произнести. Я прекрасно понимала: Владимир не из тех, кто станет решать вопросы кулаками. Он человек правильный, до занудства законопослушный. Но злость во мне звенела так, что голос получился чужим.
— Антон, я больше ничего у тебя не прошу. Я просто предупреждаю: если ты не начнёшь возвращать долг хотя бы частями, мой муж сам к тебе приедет. И выбьет эти деньги вместе с зубами.
Брат молча сбросил вызов. С тех пор он мне так и не позвонил. Зато через два дня на карту пришли первые четыре тысячи гривен.
Наталье я отдала две тысячи и без утайки выложила всё: и про микрозаймы, и про ставки, и про то, как мы вляпались.
Она выслушала, посмотрела на меня долгим взглядом и только сказала:
— Ну вы, конечно, дали… Два взрослых человека, а мозгов как у школьников.
Сказала без злобы. Потом поднялась и пошла включать чайник.
Карту Кирилла заблокировали в тот же вечер. Теперь никаких переводов и свободного доступа к деньгам у него не было. Карманные Владимир выдавал наличными — по триста гривен в неделю, строго по воскресеньям и прямо в руки.
С его долгами перед одноклассниками Владимир разобрался лично. Тысячу девятьсот гривен он разнёс сам, каждому — под расписку. А Кирилл потом отрабатывал эти деньги дома: разбирал антресоли, помогал в гараже, чистил двор от снега. На роутере Владимир выставил жёсткие ограничения, чтобы ни один букмекерский сайт больше не открывался.
Через неделю Кирилл пошёл к психологу. Это был центр при поликлинике, тысяча гривен за приём. Первые разы он сидел там, сжавшись, будто воробей под дождём, и почти не отвечал. Потом постепенно начал говорить.
На одиннадцатый день он ночью вышел на кухню. Я стояла у мойки и пила воду.
— Мам, — вдруг сказал он, не поднимая глаз. — Я сегодня с чужого телефона зашёл на сайт этой конторы. Ничего не ставил. Просто смотрел коэффициенты. Минут двадцать, наверное. Потом вышел.
Я не стала читать лекцию и не стала хвататься за сердце. Только кивнула.
— Спасибо, что сказал.
К разговору о «жестоком человеке» мы вернулись один раз — в конце декабря. Я резала лук, Владимир возился с розеткой.
— Я тогда сказала, что ты жестокий, — произнесла я, не поворачиваясь. — Прости.
Он щёлкнул отвёрткой и помолчал.
— Не надо, — ответил наконец. — Я тоже не святой. За каждую гривну давил на пацана так, будто он обязан быть взрослым. Вот он и решил, что ко мне за помощью идти нельзя. Дожили, что сказать.
В середине января, в четверг, мы сидели за ужином. На столе были котлеты и гречка. Телефон Кирилла лежал экраном вверх рядом с тарелкой.
— Пап, — осторожно начал он. — Мне для физики нужно. Правда для проекта. Метеостанция. Учитель сказал, можно потом на олимпиаду подать. Там плата и датчик. Четыреста восемьдесят гривен.
Владимир неторопливо дожевал.
— Покажи.
Кирилл быстро открыл страницу магазина и протянул телефон через стол. Владимир долго читал описание, чуть шевеля губами.
— В субботу поедем вместе. Посмотрим на месте.
— Хорошо.
— И чек мне отдашь.
— Да, пап.
Владимир вернул ему телефон, доел, аккуратно положил вилку рядом с ножом. Кирилл поднялся, отнёс свою тарелку в раковину — раньше такого за ним не водилось — и ушёл в комнату. Дверь прикрыл, но не захлопнул.
Я взяла со стола кружку, вымыла её и поставила на сушилку.
Один-единственный раз.