— Я просто растерялся. Она рыдала в телефон, а я не понимаю, как правильно поступить. С одной стороны, ты говоришь разумно. А с другой — это всё-таки моя мать.
— Дмитрий, я не спорю, Тамаре Сергеевне действительно нужен отдых, — тихо ответила я. — Но не полностью за наш счёт. Мы можем поучаствовать, помочь частью суммы. Допустим, дать двенадцать тысяч гривен, если она подберёт вариант скромнее.
— Она твердит, что ей подходит только этот санаторий. Там, видите ли, ещё бассейн с морской водой.
Я подошла к столу и опустилась на стул напротив него. Дмитрий поднял на меня усталые глаза.
— У твоей мамы есть не только ты. У неё есть ещё дочь.
Дочь — это Елена, моя золовка, старшая сестра Дмитрия. Она жила в соседнем городе, была замужем за начальником участка в дорожной службе, сама работала в администрации, имела двухкомнатную квартиру и недавно купленную машину. Но Тамара Сергеевна вспоминала о ней нечасто. А если и вспоминала, то обязательно с особым трепетом: «Елена сейчас занята», «у Елены серьёзная работа», «не надо тревожить Елену по пустякам».
— Елена сказала, что у них сейчас ремонт, — произнёс Дмитрий.
— У нас тоже ремонт. Только не обои переклеить, а крышу чинить.
Он тяжело выдохнул. Я видела, как ему неприятен этот разговор, как он мечется между мной и матерью.
— Давай поступим спокойно, — предложила я. — Ты с ней поговоришь и объяснишь: мы не отказываемся помочь, но такую сумму не потянем. Пусть ищет что-то в пределах здравого смысла. Мы добавим свою часть. Остальное пусть даст Елена. Или пусть мама сама откладывает.
— Она говорит, что откладывать ей уже поздно. Мол, не доживёт до того момента, когда соберёт нужную сумму.
— Тогда пусть выбирает отдых по своим возможностям.
Дмитрий пообещал поговорить с матерью. Я понимала, что лёгким этот разговор не будет. Но тогда я ещё не знала главного: разговора как такового вообще не случится. Потому что спустя три дня Тамара Сергеевна позвонила мне прямо на работу — и на этот раз даже не стала делать вид, что хочет обсудить ситуацию.
— Я забронировала путёвку, — сообщила она сухим деловым тоном. — Предоплату уже внесла. Восемнадцать тысяч гривен. Осталось пятьдесят четыре. В агентстве я сказала, что оставшуюся сумму перечислят в течение трёх дней.
Я сидела в кабинете перед монитором, где была открыта программа для расчёта диаметров трубопроводов, и несколько секунд просто пыталась понять, не ослышалась ли.
— Тамара Сергеевна, что вы сделали? Кто просил вас вносить деньги?
— А что мне оставалось? Сидеть и ждать, пока ты наконец созреешь? Хорошие места быстро разбирают. Я не собиралась рисковать.
— Я не давала согласия.
— Не давала, — легко согласилась она. — Но я надеялась, что совесть у тебя всё-таки проснётся. Пятьдесят четыре тысячи гривен. Три дня.
И она отключилась.
Я ещё долго держала телефон в руке и смотрела на потемневший экран. Слова будто исчезли. Осталось только одно ясное, ледяное понимание: меня только что поставили перед фактом. Она рассчитывала, что я не посмею отказаться. Что испугаюсь потерянной предоплаты. Что окажусь достаточно мягкой, чтобы закрыть глаза на всё и перечислить деньги.
Минут через тридцать позвонил Дмитрий. По голосу сразу было слышно: мать уже успела добраться и до него.
— Она действительно внесла предоплату? — спросил он напряжённо.
— Да.
— Восемнадцать тысяч гривен?
— Именно. А оставшуюся сумму, по её плану, должны перевести мы.
— И где она взяла эти деньги?
— Скорее всего, сняла со своего накопительного счёта. Или заняла у кого-то.
Дмитрий замолчал. На заднем плане доносился ровный гул станка — значит, он был в цеху и вышел куда-то в сторону, чтобы поговорить.
— И что теперь делать? — наконец спросил он.
— Ничего, — ответила я. — Мы не будем перечислять деньги.
— Тогда она потеряет предоплату.
— Она прекрасно понимала, на что идёт. Никто не давал ей права бронировать тур, рассчитывая на наши деньги.
— Она бронировала не от твоего имени. От своего.
— Тем более. Она взрослый, дееспособный человек. Сама приняла решение — сама пусть теперь разбирается с последствиями.
Он снова надолго замолчал. Я знала, насколько тяжело ему сейчас. Ему предстояло сказать собственной матери, что её расчёт не сработал. Что никто не побежит спасать её от последствий собственной манипуляции. Что уже отданные деньги, возможно, не вернутся. Да, это звучало жёстко. Но иначе было нельзя.
— Я поговорю с ней, — сказал он наконец. — Сегодня вечером.
— Давай поговорим вместе.
— Нет. Я сам. Это моя мама.
Я не стала настаивать. Если он был готов взять этот разговор на себя, значит, так и нужно было поступить. Возможно, даже к лучшему: Тамара Сергеевна хотя бы не сможет потом утверждать, будто я стояла у него над душой и диктовала каждое слово.
Вечером Дмитрий поехал к ней. Я осталась дома. Села в гостиной с ноутбуком, открыла проект водоподготовки для нового цеха, но сосредоточиться на работе так и не смогла.