Я убрала телефон в сумку и тронулась с места, когда сзади снова мигнули фары.
Отвечать сейчас не хотелось. Позже. А может, и вовсе не стану — я ещё не решила.
Пока я ехала к себе — в квартиру, где меня ждала тишина и никто никуда не торопил, где вечер принадлежал только мне, — в голове медленно складывалась мысль. Тетяна Сергеевна появилась в мой день рождения не просто так. Не из‑за формального вопроса о трёх месяцах. Она что‑то чувствовала. Возможно, Тарас ничего ей прямо не говорил, но матери редко нужны прямые слова. На его стороне что‑то сдвинулось — и она приехала посмотреть на меня прежде, чем это станет очевидным для всех.
Что именно происходило, я пока не понимала.
Но то, что она пришла первой, — уже значило немало.
В воскресенье к вечеру дети вернулись — разрумянившиеся, пахнущие дымом костра и сырой землёй. Данило прижимал к груди деревянную лошадку — её когда‑то вырезал Олег Иванович для маленького Тараса. София принесла сложенный вчетверо лист в клетку.
За ужином она развернула его с торжественным видом и стала читать вслух:
— «София, мы рады, что ты приехала. Дедушка сделал для птиц домик на берёзе. Приезжай ещё. Мы всегда тебя ждём. Дед и бабушка Тетяна».
Она аккуратно свернула письмо и спрятала в карман кофты.
— Можно я прикреплю его над кроватью? — спросила она.
— Конечно, — ответила я.
Данило тем временем носился по комнате, изображая скачки и выкрикивая что‑то своё. София же смотрела на меня внимательно и неожиданно серьёзно.
— Мам, а почему бабушка Тетяна была грустной?
Я задержалась с ответом.
— Она соскучилась по вам.
София покачала головой.
— Не только из‑за этого.
Дети замечают больше, чем нам кажется. Я знала это. Но каждый раз будто удивлялась.
— Да, — призналась я тихо. — Не только.
Этого ей оказалось достаточно. Она кивнула и ушла в комнату — вешать письмо.
Я убрала посуду, протёрла стол. За окном давно стемнело. Телефон лежал на кухонной стойке — я так и не написала Тарасу.
Взяла его. Набрала: «Уехала. Дети добрались нормально».
Ответ пришёл почти сразу: «Знаю. Папа сказал».
Через минуту — ещё сообщение: «Можем поговорить на этой неделе? Не о детях. Просто поговорить».
Я перечитала дважды.
Не о детях.
Полтора года наши разговоры ограничивались расписанием, кружками, справками из школы и тем, кто забирает Данило в четверг. Сухие, выверенные фразы. Никаких лишних интонаций. И вдруг — «просто поговорить».
Что изменилось?
Что там у него происходит?
Тетяна Сергеевна приехала ко мне, не предупредив его. Он извинился. А теперь — предлагает встречу.
В тот вечер я ничего не ответила. Легла с телефоном на тумбочке и с этим вопросом в голове. И проснулась с ним же.
Перемены чувствовались — как апрельский снег: ещё лежит плотным слоем, но уже ясно, что скоро растает. И я не была уверена, хочу ли видеть, что окажется под ним.
Во вторник, когда дети уснули, я всё‑таки написала:
«Можем. Когда тебе удобно?»
Он ответил: «В пятницу после работы. В кафе. Если ты не против. Не дома».
Не дома — значит, нейтральная территория. Без старых стен, без воспоминаний. Значит, он сам не до конца понимает, куда всё движется. Или боится.
«Хорошо. Пришли адрес», — отправила я.
Потом долго сидела в темноте, держа телефон в руках.
София была права. Тетяна Сергеевна грустила не только потому, что скучала по внукам. Она знала что‑то о своём сыне. Что‑то, что происходило прямо сейчас — пока она сидела у меня на кухне в мой день рождения, пока Олег Иванович мастерил скворечник, пока я писала «всё нормально» в восемь вечера.
До пятницы оставалось три дня.
Я проверила, укрыт ли Данило. Его динозавр лежал возле подушки, лошадка — у стены. София спала спокойно, на спине; над её кроватью уже висел листок с аккуратными строчками.
В квартире стояла тишина.
Я вернулась к себе, легла, но сон не приходил. Всё время думала о предстоящем разговоре. О том, что после него нельзя будет притвориться, будто ничего не случилось. Тетяна Сергеевна это понимала ещё тогда, когда произнесла: «Я должна была позвонить». Она словно готовила почву. Или меня.
Только к чему?
В пятницу Тарас уже сидел за столиком, когда я вошла в кафе. Я заметила его сразу. Он выглядел иначе — не уставшим и не больным. Скорее, как человек, который долго нёс тяжёлую ношу и наконец поставил её на землю.
Он поднял глаза и коротко произнёс:
— Садись, пожалуйста.
Без приветствия. Без привычных формальностей. Ничего лишнего.
Я опустилась напротив и вдруг ясно ощутила: то, что он собирается сказать, я давно чувствую где‑то внутри. Просто до сих пор не позволяла себе додумать это до конца.
Продолжение — в следующей части.
