Заявка оказалась срочной: в доме на соседней улице лопнула труба, вода ушла вниз, залило этаж, и нужно было срочно приехать, всё осмотреть и оформить акт. Я быстро влезла в джинсы, накинула футболку, стянула волосы резинкой и подхватила сумку с инструментами. В прихожей, как и раньше, сиротливо лежали носки Виктора Андреевича. Я молча переступила через них и вышла из квартиры.
День прошёл на ногах от начала до конца. Поломка оказалась не мелкой протечкой, а настоящей аварией: пришлось перекрывать воду во всём подъезде, вызывать бригаду, заполнять дефектную ведомость, слушать возмущённых жильцов, которые требовали возмещения за испорченные потолки и обои. Я снимала на телефон трещину в старой чугунной трубе, писала объяснение для начальства, созванивалась с поставщиками и договаривалась о материалах на понедельник. К шести вечера я была настолько выжата, что мечтала просто сесть где-нибудь на бордюр, лечь рядом с сумкой и больше не шевелиться.
Но вместо этого я поехала домой. Потому что дома была кухня. Потому что там ждал ужин, который кто-то должен был довести до ума, тарелки, которые кто-то должен был помыть, крошки, которые кто-то должен был смести, и ванна, которую после всех нужно будет привести в порядок. Вариантов у меня, как всегда, не было. Мама устала. Виктор Андреевич устал. А я, видимо, по их мнению, была сделана из железа. Тем более я же «слишком эмоционально реагирую», а у таких, наверное, запас сил бездонный.
На лестничной площадке я столкнулась с соседкой снизу, Лидией Павловной. Она как раз выходила с мусорным пакетом и, заметив меня, притормозила.
— Алина, у вас опять ночью телевизор гремел, — сказала она негромко, но с явным недовольством. — Передай своим, пусть делают потише. У меня стена общая с вашей квартирой, я каждое слово слышу.
— Это не у меня, — устало ответила я. — Это Виктор Андреевич смотрит. Я скажу ему.
Лидия Павловна кивнула, но взгляд у неё был какой-то жалостливый, будто она видела больше, чем я хотела показывать.
— Ты бы себя пожалела, что ли, — добавила она. — Совсем лица нет. Всё работа да работа. Молодость ведь не вернётся.
Я криво усмехнулась и поднялась выше. Пожалеть себя. Отдохнуть. Звучало почти как анекдот.
В квартире пахло жареной картошкой. Мама, оказывается, уже приготовила ужин и теперь сидела в комнате перед телевизором рядом с Виктором Андреевичем. На кухне было сравнительно спокойно: на плите стояла одна сковорода, в раковине лежали две тарелки.
— Алина, есть будешь? — крикнула мама из комнаты. — Картошка на плите, накладывай!
— Спасибо, — ответила я.
Я достала тарелку, положила себе картошки с луком и опустилась за стол. Аппетита не было совсем. Хотелось только закрыть глаза и провалиться в сон. Но я заставила себя съесть хотя бы несколько ложек, потом поднялась и вымыла посуду — свою и ту, что уже стояла в раковине. Сковороду оттёрла средством, сполоснула, поставила сушиться. Протёрла столешницу. Погасила свет.
В коридоре меня всё так же встречали носки Виктора Андреевича. Те самые, утренние. Их никто даже не сдвинул с места. Я несколько секунд смотрела на них сверху вниз, потом снова переступила и ушла к себе.
Закрыв дверь, я села на край кровати и достала телефон. Открыла приложение с объявлениями и вбила в строку поиска: «аренда однокомнатной квартиры». Цены, конечно, кусались, но я прекрасно понимала, на что могу рассчитывать. Я знала свою зарплату, знала обязательные расходы, знала, от чего придётся отказаться. Если сильно ужаться — никаких кафе, никаких обновок, никаких лишних поездок, — маленькую квартиру я бы потянула. Пусть на окраине, пусть в старой пятиэтажке, зато свою. Такую, где в прихожей не будут валяться чужие носки, а на столе не останутся чужие тарелки. Где меня не назовут скандальной только за то, что я попрошу взрослого человека убрать за собой.
Я листала объявления одно за другим: выцветшие обои в цветочек, старые кухонные гарнитуры, крошечные кухни с газовой колонкой, продавленные диваны. Ничего роскошного. Ничего красивого. Но почему-то каждая такая квартира казалась мне почти дворцом. Потому что там я могла бы быть хозяйкой. Не прислугой. Не молчаливым приложением к чужому быту. А человеком, у которого есть собственное пространство.
Я не была уверена, что решусь. Не знала, хватит ли мне смелости сказать маме, что я съезжаю. Но одно я понимала совершенно ясно: жить дальше вещью я больше не могу. Бесплатной посудомойкой без права голоса. Девочкой из ЖЭКа, которая обязана чинить, таскать, мыть, стирать и помалкивать. Потому что стоит ей открыть рот — её тут же записывают в скандалистки.
За стеной снова взревел телевизор: началась какая-то передача про рыбалку. Виктор Андреевич, судя по звуку, ещё и прибавил громкость. Я смотрела на экран телефона, на цену очередной съёмной квартиры, и думала: «Десять лет. Десять лет я ждала, что кто-нибудь заметит. Десять лет надеялась, что обычная просьба не превратит меня во врага. А сегодня я им стала. Просто потому, что попросила убрать тарелку».
На утро я решила записаться на просмотр. Без обещаний. Без громких заявлений. Просто съездить и посмотреть. Просто сделать первый шаг.
Вот если бы ваша родная мать назвала вас скандальной из-за просьбы убрать за собой посуду — вы бы снова промолчали, как привыкли, или всё-таки поняли бы, что молчание уже ничего не спасает?