Она задержала на мне взгляд — будто ожидала, что я всё-таки что-нибудь произнесу. Но я не сказала ни слова. Передо мной лежал лист, и я выводила на нём схему: стояк, линии холодной и горячей воды, запорный вентиль, обратный клапан. В этой системе мне всё было понятно. Я знала, в каком месте ставят шаровой кран, а где можно обойтись обычной муфтой. Могла сама разобрать и собрать смеситель, отличала чугунную трубу от полипропиленовой не по картинке, а с первого взгляда.
И при всём этом я понятия не имела, какими словами объяснить родной матери, что не устраиваю сцену на пустом месте.
Мне ведь нужно было совсем немного — чтобы мой труд просто замечали.
Той ночью сон ко мне так и не пришёл. Я лежала у себя в комнате, смотрела в темноту и слышала, как за стеной бубнит телевизор Виктора Андреевича. А в голове одно за другим всплывали воспоминания.
Мама познакомилась с ним, когда мне было четырнадцать. Отец к тому времени уже два года как ушёл из нашей жизни: собрал вещи, уехал в другой город к женщине, которую мама даже ни разу не видела. Деньги на меня он перечислял без задержек, но этим его участие и заканчивалось. Ни звонков, ни писем, ни вопросов, как я живу.
Мама тогда долго не могла прийти в себя. А потом рядом появился Виктор Андреевич — тихий, ровный, немногословный. Работа, склад, дом, диван. Без громких ссор, без претензий, без выяснений отношений. Просто человек, который каждый вечер возвращался в одну и ту же квартиру и молча занимал своё место.
Мама светилась от счастья.
— Он надёжный, Алин, — не раз говорила она мне. — Ты пока не понимаешь, какое это счастье: знать, что человек рядом и не исчезнет завтра без объяснений.
Я понимала. Правда понимала. После отца, который мог пропасть на несколько дней, а потом войти в квартиру так, будто ничего особенного не случилось, Виктор Андреевич казался почти опорой. Он не кричал. Не морщился от маминой еды. Не устраивал допросов из-за каждой потраченной гривны. Он просто жил рядом, и маме этого оказалось достаточно.
А мне — нет.
Мне хотелось самых обычных вещей. Чтобы он спросил, как я сдала экзамен. Чтобы заметил новую стрижку. Чтобы после вымытого пола сказал простое «спасибо». Мне было четырнадцать, потом пятнадцать, семнадцать, двадцать. Я взрослела рядом с человеком, который смотрел сквозь меня. В его мире я была чем-то вроде части интерьера: телевизор, холодильник, кухонный стол — и я где-то между ними. Такая же привычная, такая же незаметная, как тарелка, которую он каждый раз оставлял после себя.
Один раз, уже в двадцать два, когда я только получила диплом после колледжа, я решилась заговорить с ним прямо. Пришла домой счастливая, с документами в руках, и сказала:
— Виктор Андреевич, представляете, я теперь дипломированный техник-сантехник.
Он оторвался от тарелки с супом, посмотрел на меня и произнёс:
— Ну, хорошо. Специальность всегда пригодится.
И снова уткнулся в еду.
На этом всё закончилось.
Тогда я даже не позволила себе обидеться. Убедила себя, что он просто такой человек: не умеет показывать чувства, смущается, не привык говорить тёплые слова. Я сама нашла ему объяснение, сама же в него поверила.
Но теперь, через десять лет, мне стало ясно: дело было не в неловкости и не в сдержанности. Ему действительно было безразлично.
Утром, в субботу, я поднялась рано и вышла на кухню. За окном только начинало светать. Первые лучи ложились на стол и беспощадно показывали всё: крошки, липкие следы на клеёнке, разводы возле мойки. В раковине по-прежнему стояла вчерашняя посуда. После нашего разговора мама, видимо, совсем выдохлась и так ничего не помыла.
Я молча подвернула рукава и открыла кран.
Минут через пятнадцать кухня уже выглядела иначе. Посуда была чистой, стол вытерт, плита отмыта, у порога не осталось ни пылинки. Я заварила себе чай и села возле окна. В квартире стояла редкая тишина: мама и отчим ещё спали.
Я пыталась решить, стоит ли снова говорить с мамой, когда она проснётся. Или лучше промолчать. Вчерашний разговор показал слишком многое. Мои слова здесь ничего не меняли. Я могла объяснять, спорить, повышать голос, замолкать — итог всё равно оставался прежним. Моё место в этой квартире было определено давно: не иметь собственного мнения, а обслуживать.
И странно — от этой мысли мне вдруг стало спокойно. Будто я наконец перестала сопротивляться роли, которую мне годами незаметно навязывали. Да, я человек, который должен всё делать. У меня есть обязанности, и я их выполняю. Но права голоса у меня нет.
Голос есть у Виктора Андреевича — потому что он мужчина и приносит в дом деньги. Голос есть у мамы — потому что квартира её и потому что она его жена. А я — дочь от первого брака, которую как будто терпят из снисхождения. По крайней мере, именно так это выглядело последние годы.
Хотя квартира, если уж говорить прямо, принадлежала маме. Она осталась ей после развода: отец, уезжая, оставил жильё нам. Виктор Андреевич пришёл уже в готовый дом, где были стены, мебель, кухня, ванная, всё необходимое. До свадьбы у него имелась только комната в общежитии. Через год после регистрации брака он её продал и купил машину.
Та машина давно проржавела и сгнила. Теперь он ездил на подержанной иномарке, которую мы выбирали три года назад втроём — мама, он и я. Тогда он ещё хотя бы делал вид, что советуется.
Я допила чай, поставила чашку в раковину и пошла к себе переодеваться. Меня ждал срочный выезд по аварийному вызову.