Ни за вымытые полы, ни за ужин, ни за то, что я годами подхватывала на себя то, что в доме почему-то считалось само собой разумеющимся. Я могла бы напомнить, что он ни разу не поинтересовался, как у меня на работе, не спросил, тяжело ли мне, справляюсь ли я. Могла бы припомнить прошлую осень, когда в ванной потёк кран, а я попросила его помочь — не потому, что не умела, а потому что нужен был инструмент, которого у меня не оказалось. Тогда он только хмыкнул и сказал: «Ты же мастер участка, вот и вызывай сантехника». Хотя по образованию сантехник как раз я. Только для него я всё равно оставалась какой-то «девочкой из коммунальной службы», которая, непонятно почему, ещё и дома обязана всё чинить.
Но вслух я произнесла совсем другое:
— Я хочу только одного: чтобы он убирал после себя посуду.
Мама поджала губы так, будто я сказала нечто неприличное.
— Нет, Алина, ты хочешь скандала. Просто пришла раздражённая, устала на своей работе и теперь ищешь, на ком сорваться. Но я не позволю тебе испортить вечер. Если тебе настолько сложно убрать одну тарелку — не трогай. Оставь как есть. Я сама вымою.
— Да при чём тут «вымою»? — голос у меня неожиданно дрогнул и сорвался выше, чем я хотела. — Я не требую, чтобы меня кто-то обслуживал. Я прошу, чтобы человек не разводил за собой грязь. Это вообще разные вещи!
— Не повышай голос, — сухо сказала мама. — Ты слишком бурно всё воспринимаешь, Алина. Честное слово. Из-за какой-то тарелки устроила представление.
После этих слов я замолчала. Не потому, что мне стало нечего сказать. Наоборот, внутри ещё теснилось слишком много всего. Просто мама уже вынесла свой приговор: я «слишком бурно реагирую». А значит, разговаривать дальше бессмысленно. Передо мной была не попытка понять, а привычное желание любой ценой сохранить тишину в доме. Любой ценой — моим временем, моими силами, моим ощущением справедливости. Лишь бы Виктор Андреевич не испытывал неудобства.
Я резко отвернулась и вышла в коридор. Из его комнаты тянулся приглушённый гул телевизора — там обсуждали рыбалку, какие-то наживки, снасти и водоёмы. Я постояла пару секунд, уставившись в стену, потом сняла с полки рабочую тетрадь, нашла ручку и вернулась на кухню.
Мама уже снова раскрыла ноутбук. Причём сделала это нарочито громко, будто ставила точку в разговоре. Пальцы застучали по клавишам слишком быстро и слишком резко. Я села за стол, отодвинула испорченные листы с размазанными линиями и принялась переносить схему стояка на чистый лист. Но рука не слушалась. Прямые линии выходили кривыми, цифры расползались, а в голове шумело.
Через несколько минут на кухню зашёл Виктор Андреевич. На нём была растянутая футболка и домашние штаны, тапки шлёпали по линолеуму. Он подошёл к холодильнику, распахнул дверцу и долго смотрел внутрь, придерживая рукой колено.
— Слушай, Марин, — обратился он к маме, даже не повернув головы, — котлеты ещё есть? Что-то я опять есть захотел.
Мама тут же оторвалась от экрана, будто её позвали по срочному делу.
— Конечно, Виктор, сейчас разогрею. Тебе с хлебом или без?
— С хлебом. И чаю налей.
Я не подняла глаз от листа. Продолжала выводить трубы, обозначать соединения, делать пометки на полях. Мама зашуршала у плиты, достала сковородку, полезла в хлебницу, щёлкнула кнопкой чайника. Виктор Андреевич сел напротив меня, провёл ладонью по небритому подбородку и стал смотреть в окно. Со мной он не поздоровался. Не спросил, чем я занята. Просто сел и ждал.
И почему-то именно в этот момент я вспомнила, как пять лет назад только устроилась в управляющую компанию и проходила обучение. Мама тогда почти не бывала дома — на работе у неё был какой-то бесконечный аврал. Я работала, училась, возвращалась поздно, на ходу готовила ужин, запускала стирку, убирала, следила за продуктами. Дом постепенно целиком оказался на мне.
Виктор Андреевич работал по тому же графику, что и теперь. Приходил, ел то, что я успевала приготовить, тогда ещё действительно мыл за собой тарелку — просто потому, что больше это было некому сделать, — и уходил к себе. Он ни разу не спросил, не нужна ли мне помощь. Ни разу не предложил взять хотя бы часть дел на себя. Он просто пережидал, пока всё снова станет как раньше. За тот месяц он похудел на три килограмма, потому что я не успевала готовить так сытно и разнообразно, как мама.
Когда мама снова начала появляться дома чаще, первое, что она заметила, было: «Виктор так осунулся, бедный, надо его нормально откормить». О том, что я тоже сильно похудела, ходила с серым лицом и провалившимися глазами, она не сказала ничего. Наверное, не заметила. Или не захотела замечать.
Теперь Виктор Андреевич сидел напротив и ждал котлет. Мама суетилась у плиты, наливала заварку, подвигала сахарницу, доставала хлеб. Если посмотреть со стороны, картина вышла бы почти образцовая: мужчина устал после работы, жена заботливо кормит, взрослая дочь чертит что-то за столом. У каждого своё занятие. Тихо, спокойно, благополучно.
Мама поставила перед ним тарелку: разогретые котлеты, рядом горка макарон. Потом положила вилку, придвинула хлеб, поставила кружку с чаем. Виктор Андреевич коротко кивнул, взял вилку и принялся есть.
Я смотрела то на лист, то на его широкие плечи, на то, как он низко склоняется над тарелкой, и думала: сейчас он доест и уйдёт. Тарелка останется здесь. Ну или, возможно, он отнесёт её в раковину — не потому, что что-то понял, а просто случайно, по настроению. Но завтра всё повторится. И послезавтра. И через месяц. И через год.
Так и случилось. Он доел, провёл рукой по губам, отодвинул от себя тарелку и поднялся.
— Спасибо, Марин. Пойду, там передача ещё не закончилась.
Тарелка осталась на столе. Прямо напротив меня.
Мама подошла, молча взяла её и опустила в раковину к остальной посуде.