Я закрыла за собой входную дверь, стянула с ног кроссовки и на несколько секунд застыла в прихожей. На кухонном столе, прямо поверх моих вчерашних записей по сантехническим схемам, красовалась тарелка с подсохшими макаронами. Рядом лежала вилка, намертво прилипшая к листам из-за размазанного желтка. Отчим поужинал и ушёл к себе, а посуда, как обычно, осталась там, где он её бросил. Десять лет всё повторялось по одному и тому же сценарию, но именно в этот вечер, в пятницу, после восьми часов в офисе управляющей компании, меня вдруг прорвало.
Я повесила сумку на крючок и прошла на кухню. Мама сидела за ноутбуком и, прищурившись, вглядывалась в таблицу — сводила очередной отчёт, сверяя цифры до последней копейки. Она подняла на меня глаза, коротко кивнула и снова вернулась к расчётам.
— Привет, — произнесла я. — А Виктор Андреевич где?
— У себя, телевизор включил. Говорит, вымотался. У них сегодня две фуры разгружали, представляешь? Да ещё в такую жару.
Я представила. Отчим работал кладовщиком на оптовой базе. Работа у него действительно была не из лёгких: то жара, то холод, то пересчёты, то грузчики что-нибудь перепутают. Я это понимала. За десять лет я вообще научилась понимать очень многое.
Я взяла со стола тарелку, с усилием отлепила вилку от конспекта. Листы были испорчены окончательно: желток въелся в бумагу, и схема стояка теперь больше походила на грязное пятно, чем на рабочий чертёж. Я отнесла тарелку к раковине. Там уже возвышалась гора из чашек, мисок и кастрюли, в которой со вчерашнего дня засохли остатки супа.
— Мам, — позвала я.
— М? — не отрываясь от экрана, откликнулась она.
— Можно тебя на минуту?
Мама тяжело выдохнула, сняла очки и повернулась ко мне. Под глазами у неё залегли тёмные круги. Квартальная отчётность — дело не шуточное, это я тоже прекрасно понимала.
— Виктор Андреевич снова не убрал за собой посуду, — сказала я, стараясь говорить ровно. — И уже второй раз за неделю оставляет её на моих рабочих бумагах. Завтра у меня выезд по аварийной заявке, эта схема мне нужна, а на неё вылили яичницу.
— Ну протри салфеткой, — мама уже потянулась обратно за очками. — Подумаешь, пятно. Ты же помнишь, что там было нарисовано.
— Мам, дело не в пятне. Дело в том, что он поест и оставляет всё как есть. Каждый раз. Десять лет подряд. Я прошу только об одном: донести тарелку до раковины. Это занимает десять секунд.
Мама надела очки и посмотрела на меня поверх стёкол. Именно таким взглядом она обычно встречала сотрудников, которые ошибались в первичных документах.
— Алина, человек целый день на складе работает. Он приходит домой и хочет передохнуть. Тебе что, сложно убрать одну тарелку?
— Мне не сложно, — ответила я. — Но это не одна тарелка. Это каждый день. И не только посуда. Носки он бросает в коридоре, ванну после себя не споласкивает, крошки со стола не убирает. А я мою, чищу, стираю, подбираю. Как будто это само собой разумеется.
— Ты живёшь в этой квартире, — мама произнесла это отчётливо, будто ставила точку после каждого слова. — Ты тоже пользуешься этой посудой, этой ванной, этим домом. Почему ты решила, что должна убирать только за собой, а он, значит, ещё и за тобой?
Я даже не сразу нашлась, что ответить.
— Я убираю не только за собой, — медленно сказала я. — Я мою посуду после ужина, который готовишь ты. Я чищу ванну после всех. Я выношу мусор, который копится за день, пока меня вообще нет дома. Я не делю: это моё, а это ваше. Но если человек поел, он может поставить тарелку в раковину. Не оставить на столе, не положить на мои документы, а просто донести до раковины. Что в этом невозможного?
Мама резко захлопнула ноутбук. И я сразу поняла: разговор становится опасным.
— То есть ты хочешь, чтобы я сейчас пошла к мужу и сказала: «Виктор, убирай за собой»? Вот этого ты добиваешься?
— А почему бы и нет?
— Потому что я не собираюсь раздувать ссору из-за ерунды. Мы живём спокойно, нормально. Ты всегда была аккуратной, тебе самой нравилось, когда в доме чисто. Я думала, ты всё это делаешь потому, что тебе приятно. А теперь выясняется, что ты всё время ведёшь подсчёты.
У меня неприятно сжалось горло.
— Я ничего не подсчитываю, — тихо ответила я. — Но если человек годами не убирает за собой, это уже не про мою любовь к порядку. Это про отсутствие уважения.
— Ох, началось, — мама всплеснула руками. — «Отсутствие уважения»! Алина, ты в управляющей компании работаешь, каждый день с жильцами споришь, вот у тебя уже и профессиональная привычка появилась. Ты даже с близкими разговариваешь так, будто они тебе что-то должны по акту выполненных работ.
Я хотела возразить, но мама уже разошлась.
— Ты пойми, Виктор Андреевич не такой, как ты. Он просто не замечает беспорядка. Он вырос в общежитии, там никто особо за собой не следил. У него это не заложено. Зато он человек хороший. Нас не обижает, деньги домой приносит, меня любит. А ты придираешься к каким-то тарелкам.
— Дело не в тарелках.
— А в чём тогда? — мама вскинула брови. — Объясни мне, Алина. В чём именно дело?
Я стояла посреди кухни, смотрела на испачканные листы и грязную раковину, а в голове один за другим всплывали десятки ответов. Я могла бы сказать, что за все эти годы он ни разу по-настоящему не поблагодарил меня за помощь по дому.