Так и носились потом со своей праведностью, будто медаль на грудь повесили.
А Валентина Павловна в нашу общую копилку не внесла ни единой гривны. Вот за это мы её и невзлюбили окончательно. Шептались: жадная, мол, за гривну удавится. Детей у неё нет, тратиться не на кого, а всё равно каждую мелочь зажимает, сухарь без сердца.
Однажды и я не удержалась. Тащила из магазина тяжёлые пакеты, руки отрывались, а навстречу как раз она. Я специально сказала соседке погромче, чтобы Валентина Павловна точно услышала: «Вот идёт наша каменная душа. Хоть бы раз кому помогла. Стоит, как пень бесчувственный». Она на мгновение замерла и посмотрела на меня. И взгляд у неё был такой, что у меня слова в горле застряли. Не злой — нет. Скорее измученный, глубокий, будто я не фразу бросила, а ударила её чем-то тяжёлым. Но тогда я быстро отмахнулась от этого чувства. Решила: играет роль, старая ведьма, жалость выдавливает.
А потом Валентины Павловны не стало.
Обнаружили её не сразу. Спохватились только тогда, когда почтовый ящик забился газетами и квитанциями. Дверь вскрыли, вошли — а она лежит на кровати. Тихо ушла во сне, сердце остановилось. Одна. Так же, как и прожила последние годы.
Настал день похорон. И знаете, что меня по-настоящему задело? Проводить её пришли всего три человека. Наш двор, который считал себя дружным, сердечным и отзывчивым, на чужие похороны обычно выходил чуть ли не всем составом — с цветами, с разговорами, с поминками. А к Валентине Павловне не пошёл никто. Ни одна душа. Говорили: «А зачем? Она нам чужая. Злюка была — туда ей и дорога». Из всего подъезда пошла только я. И то, если честно, не от жалости. Скорее от неловкости: совсем уж стыдно было не прийти. Кроме меня, у могилы стояли ещё две женщины, которых я прежде никогда не видела.
И вот именно эти две незнакомки перевернули во мне всё.
Та, что была постарше, оказалась бывшей сотрудницей Валентины Павловны. Я тогда впервые узнала, что наша «ведьма», как мы её называли, всю жизнь работала врачом. Детским врачом. Педиатром в городской детской больнице. Сорок лет лечила чужих детей.
Эта седая, тихая женщина рассказывала у могилы, какой Валентина Павловна была в отделении. Лучший доктор, говорила она. Руки — золотые, душа — ещё добрее. У тяжёлых малышей могла ночами сидеть без сна. Если родителям не хватало на лекарства, она незаметно докладывала свои деньги. Дети тянулись к ней, любили её. Она и песенки им напевала, и сказки придумывала, лишь бы они не плакали и не боялись уколов. За сорок лет — ни грубости, ни жалобы, ни равнодушия.
А у нас во дворе мы называли её чёрствой и злой. Я стояла, слушала и не могла понять: неужели речь об одном и том же человеке? Как вышло, что там она была почти ангелом, а для нас — чудовищем? И только потом до меня дошло: другой была не она. Это мы видели в ней лишь то, что заранее решили увидеть.
Вторая женщина, помоложе, плакала так отчаянно, что я не выдержала и спросила, кем она приходилась Валентине Павловне. Она долго не могла говорить, а потом, утирая слёзы, всё-таки рассказала.
Двенадцать лет назад у неё тяжело заболел сын. Нужна была сложная и очень дорогая операция в Киеве, а денег у семьи не было совсем. Хоть ложись и умирай. Она ходила по кабинетам, просила помощи, стучалась во все двери, собирала по крохам — безрезультатно. И вдруг необходимая сумма нашлась сама собой: полностью, до последней гривны.