Отмывать оказалось куда занятнее, чем Мария предполагала. Под нескончаемое ворчание Татьяны Михайловны и Андрея Викторовича, которые снова принялись вспоминать друг другу все старые обиды — «Ты мне лучшие годы испортил!» — «А ты мне всю голову прожужжала своими гениальными вложениями!» — они с Дарьей перемыли целую гору хрустального добра. Алексей с отцом тем временем безропотно выносили во двор старые оконные рамы, рассохшиеся доски, пустые банки и прочий балконный антиквариат, который десятилетиями изображал из себя важное семейное имущество.
К вечеру балкон в старом доме выглядел так, будто его только что приняли после капитальной уборки. Чистый пол даже непривычно поблёскивал, а у стены аккуратно стояли две коробки, доверху заполненные вымытым хрусталём. Казалось, с момента постройки дома в 1954 году здесь впервые стало так просторно.
Татьяна Михайловна, усталая, но явно довольная результатом, торжественно водрузила на кухонный стол старенький круглый самовар.
— Ну что, труженики, — уже совсем миролюбиво произнесла она, разливая чай. — Спасибо вам. И ты, Андрей, ладно… не сердись за этого своего подпольщика. Хрусталь действительно добротный, сейчас такого днём с огнём не найдёшь. Мария, забери себе штук пять салатниц. Полине потом пригодятся, вроде как приданое.
— Спасибо, Татьяна Михайловна, — Мария улыбнулась и осторожно отпила горячего чая. — Правда, Полина у нас барышня современная: она из хрусталя разве что чипсы насыплет. Но пусть будет, в хозяйстве лишним не окажется.
Алексей сидел рядом и с таким аппетитом уничтожал принесённые Марией кабачковые оладьи, будто весь день работал в шахте. На жену он поглядывал уже не обиженно, а почти с благоговением. Вся утренняя досада исчезла вместе с балконной пылью. Теперь до него окончательно дошло: его Мария — не просто женщина, которая умеет вовремя взять тряпку. Она настоящий домашний антикризисный штаб, без которого эта семья давно бы погрязла в собственных завалах, спорах и забытых коробках.
Обратно они ехали уже в синих июньских сумерках. В салоне машины смешались запах вечерней прохлады и лёгкий аромат чистящего порошка, въевшийся в одежду. Максим и Полина дремали на заднем сиденье, окончательно вымотанные редким для них днём почти без интернета: на улице Грушевского связь почему-то ловила ужасно.
— Знаешь, Маш, — тихо сказал Алексей, не отводя взгляда от дороги, — а отец ведь, выходит, прав был. Если бы он тогда не спрятал деньги за комодом и не забыл о них, мы бы в девяностые запросто всё спустили на эти приватизационные сертификаты. Есть всё-таки у стариков какая-то своя житейская мудрость. Пусть и работает она через раз, с перекосом и скрипом.
— Есть, Лёшенька, есть, — негромко ответила Мария, наблюдая, как за окном проплывают фонари. — Главное — вовремя эту мудрость из-за комода доставать, пока она окончательно сыростью не покрылась.
Она откинулась на спинку сиденья и впервые за день позволила себе расслабиться. Усталость была приятной, правильной. Семейный мир снова восстановился, справедливость победила, а ламинат в коридоре, ради которого всё и начиналось, остался целым. Жизнь шла дальше — обычная, шумная, смешная, с мелкими ссорами, такими же мелкими примирениями и внезапными открытиями в самых пыльных углах.
Мария прикрыла глаза и уже представляла, как завтра на работе, в отделе логистики, будет рассказывать девчонкам эту историю за чашкой чая. Они точно будут хохотать. Так июньские выходные и закончились: чистым балконом, двумя коробками хрусталя и твёрдым пониманием, что с такой роднёй скука ей точно не грозит.