— Тендер по «ЮжСтройИнвесту» мы закрыли двадцать второго декабря, — начала я. — Документацию приняли с первого захода, без каких-либо замечаний. Заказчик акт подписал. Общая сумма договора — восемь миллионов двести тысяч. Копия акта здесь.
Я протянула лист и положила его перед Максимом Олеговичем.
Он взял бумагу, пробежал глазами строки, задержался на подписи и коротко кивнул.
— Совсем без исправлений?
— Совсем.
Максим Олегович перевёл взгляд на Илью. Тот уткнулся в ноутбук, будто на экране внезапно появилось что-то жизненно важное. Часы на его руке замерли. Пальцы лежали на столешнице неподвижно.
И в этот момент я поступила так, как не смогла бы заранее запланировать. До сих пор не знаю, стоило ли.
Я открыла сумку и достала папку. Толстую, тяжёлую, в плотной обложке. Положила её рядом с актом.
— В этой папке сорок три акта приёмки, — произнесла я ровно. Снаружи я держалась спокойно, будто всё происходило не со мной. А внутри гудело так, словно под кожей работал мотор. — Сорок три проекта за двадцать пять лет моей работы в компании. Ни один из них заказчик не вернул на переделку.
Я посмотрела прямо на Илью.
Он всё-таки поднял глаза. И понял, что я обращаюсь именно к нему.
— Илья Сергеевич, мне объяснили, что в пятьдесят лет уже пора думать о пенсии. Что люди с опытом мешают движению вперёд. Скажите, пожалуйста: в тридцать один год индексы пересчёта уже положено уметь считать? Или это тоже появляется исключительно благодаря свежему взгляду?
В переговорной стало так тихо, что слышалось, как за окном шуршит по стеклу зимний ветер.
Ольга прикрыла рот ладонью. Ирина Михайловна опустила глаза в свои записи. Роман из снабжения вдруг заинтересовался потолком, словно там висела инструкция по спасению.
Максим Олегович не сказал сразу ни слова. Сначала он смотрел на папку. Потом — на Илью. Потом снова на аккуратную стопку документов.
— Марина Викторовна, благодарю, — наконец произнёс он. — Присаживайтесь.
Я села. Под столом колени дрожали так сильно, что мне пришлось сжать их вместе. Но лицо оставалось спокойным. Голос не сорвался. Руки лежали на столе ровно.
Илья молча захлопнул ноутбук. Поднялся. Собрал свои бумаги, взял телефон и вышел из переговорной. Дверь закрылась за ним почти бесшумно — без хлопка, без раздражённого скрипа. Только сухой щелчок замка.
После планёрки я задержалась. Остальные разошлись, а я всё сидела и смотрела на папку перед собой. Сорок три акта. Двадцать пять лет. Я ведь собирала её не для такого случая. Просто хранила документы по порядку, для отчётов, для памяти, для надёжности. Но в тот день каждый лист в ней оказался тяжелее любой блестящей презентации с прыгающими стрелками и цветными диаграммами.
Минут через десять в дверь заглянула Ольга.
— Марина Викторовна… вы же его прямо при всех. И при Максиме Олеговиче…
— Я понимаю, Ольга.
— А если он теперь…
— Иди работай, Ольга.
Она исчезла за дверью.
Я убрала папку обратно в сумку. Перед этим провела ладонью по обложке. Она была тёплая от моих рук, с потёртыми углами, чуть выцветшая. Почти как я сама.
Вечером я купила себе эклер в маленькой кондитерской возле метро. Давно на него засматривалась через стекло, но каждый раз проходила мимо. А тогда зашла и взяла. Съела его на лавочке у подъезда, хотя был февраль и минус восемь. И знаете, он оказался очень вкусным.
Но уснуть спокойно всё равно не получилось. Потому что Илья оставался моим начальником. Он никуда не исчез. А я по-прежнему числилась его подчинённой.
С тех пор прошло два месяца. Илья всё ещё руководит отделом. Его не уволили, не перевели и даже формально не понизили.
«ГрадСервис» теперь доводят до ума Роман и двое подрядчиков. На бумаге руководителем проекта по-прежнему стоит Илья, но на планёрках он этот контракт больше не упоминает. Будто его и не существовало. И никаких летающих стрелочек больше нет.
Мне передали два новых тендера. Оба серьёзные, с большими суммами. Без снисходительных формулировок про «бумажную работу». Без ярлыка «внутренняя документация».
Премию за первый квартал мне выплатили полностью.
Зато Илья со мной не разговаривает. Проходит мимо моего стола, не поднимая глаз от телефона. Задания присылает только через корпоративную почту. И в каждом письме обязательно ставит в копию Максима Олеговича. Каждый раз, без исключений.
Говорят, он кому-то наверху жаловался. Будто я подорвала его авторитет перед коллективом. Будто устроила показательное выступление на планёрке. Будто так не поступают, потому что существует субординация.
Возможно, он прав. Возможно, надо было иначе. Зайти к Максиму Олеговичу отдельно, спокойно всё объяснить, без папки на столе и без слов, сказанных при всём отделе.
А может, и нет.
Потому что семь планёрок подряд я молчала. Семь раз слушала про пенсию, про людей, которые мешают прогрессу, про свежий подход, которого хватило на один квартал, семнадцать замечаний и чужую работу.
Кстати, часы Илья больше на совещаниях не крутит. Руки теперь держит под столом. Может, привычка прошла. А может, он просто стал нервничать иначе.
А вы бы на моём месте сказали? Вот так — при всех, на планёрке, при директоре, с папкой документов на столе? Или промолчали бы и стали ждать, пока всё как-нибудь разрешится само?