Иногда — в маленьком ведёрке, которое ей приходилось тащить обеими руками.
Я опустила взгляд на её ладони. Тонкие детские пальцы, земля забилась под ногти, кожа на костяшках пересохла от воды и травы.
— Посмотрим, родная, — выдавила я. — Может, этим летом всё сложится иначе.
Полина тяжело вздохнула и повернулась лицом к стене.
— Ты так каждый год говоришь.
Вот именно эта фраза ударила больнее всего. Каждый год я обещала, что будет по-другому. И каждый год всё повторялось с пугающей точностью.
Когда дом наконец затих, я открыла шкаф и достала старый том в плотной обложке. «Анна Каренина» — книга из моей прежней жизни, привезённая сюда когда-то давно и с тех пор ни разу никем не раскрытая. Между страницами я аккуратно спрятала первую купюру.
Две тысячи гривен.
Пока я ещё не понимала, на что именно пойдут эти деньги. Но одно знала совершенно ясно: их нужно откладывать. На что-то моё. Только моё. На то, чего у меня не было уже столько лет, что я почти забыла это чувство.
В дверном проёме появился Артём.
— Ты почему не ложишься? Уже полночь.
— Читаю, — ответила я и быстро захлопнула книгу.
Он равнодушно пожал плечами и ушёл досыпать. А я ещё долго сидела у окна в темноте и смотрела в чёрный сад. Впервые за много лет мои мысли были не о грядках, не о банках, не о том, чем завтра кормить гостей. Я думала о себе.
Лето тянулось по привычному кругу. Утром — сорняки, ближе к вечеру — закрутки, на выходных — очередные родственники и знакомые. А конверт, спрятанный в книге, понемногу становился толще.
Я брала переводы на дом: английский, сухие технические тексты, инструкции, описания оборудования. Работала по ночам, когда все засыпали и в доме наконец наступала тишина. Раньше такие заработки растворялись без следа: продукты, коммунальные мелочи, лекарства для свекрови, какие-то бесконечные «надо». Теперь я молча прятала деньги в «Каренину». То две тысячи гривен, то четыре. Никому — ни звука.
Один июньский день я потом вспоминала особенно часто.
Жара стояла такая, что воздух будто плавился. Почти тридцать пять в тени. С самого утра я успела прополоть две грядки, наносить воды и к полудню просто опустилась на лавочку под яблоней. Не прилегла, не устроила себе отдых на час — просто села. Достала из сумки книгу. Не ту, где лежали деньги, а обычный детектив, купленный заранее в надежде хоть немного почитать в отпуске. Раскрыла на первой странице. Впервые за всё лето я позволила себе пятнадцать минут ничего не делать.
Не прошло и минуты, как в окне возникло лицо Натальи Сергеевны.
— Ирина! Ты чего это расселась? Огурцы сами себя не соберут. Да и крыжовник уже просится, осыплется весь.
— Наталья Сергеевна, я буквально пять минут посижу. Я с шести утра на ногах.
— Надо же, барыня какая, с книжечкой, — фыркнула она и вышла на крыльцо, вытирая ладони о фартук. — У нас в деревне так сроду не отдыхали. Есть работа — значит, делай.
Я уже открыла рот, чтобы возразить, но она подошла, взяла мой детектив с лавочки и, даже не взглянув на обложку, сунула его на полку в сенях. Туда, где валялись старые газеты, рваные сапоги, пустые банки из-под краски и прочий ненужный хлам.
— Зимой начитаешься. Сейчас не до этого.
Я смотрела на эту полку и молчала. Казалось бы, пустяк. Обычная дешёвая книжка гривен за восемьдесят. Но дело было совсем не в ней.
Мне не разрешили даже посидеть пятнадцать минут. Здесь любой короткий выдох считался ленью, капризом, почти преступлением. Даже на собственном отпуске у меня не было права на маленький кусочек времени, который принадлежал бы только мне.
Я поднялась с лавочки без единого слова и пошла к крыжовнику.
Но вечером детектив из сеней всё-таки забрала. Спрятала в свою сумку. И на этом участке больше не раскрыла его ни разу.
В ту ночь конверт в «Карениной» стал тяжелее ещё на четыре тысячи гривен. И вдруг я поняла: я больше не считаю банки, как раньше. Я считаю дни до того момента, когда всё это наконец закончится.
А в июле случился день, после которого последние сомнения во мне умерли окончательно.
Наталья Сергеевна решила устроить большой обед. У её старшей сестры был юбилей, и родни в дом набилось человек двадцать. С шести утра я не отходила от плиты: салаты, холодец, горячее, три вида пирогов. К двум часам дня ноги у меня гудели так, будто я прошла пешком полгорода, а спина уже почти не разгибалась.
Наконец гости расселись за столом. Наталья Сергеевна поднялась, постучала вилкой по бокалу и потребовала внимания.
— Хочу сказать пару слов. Посмотрите все на нашу Ирину, — произнесла она и указала на меня рукой так, будто демонстрировала удачную покупку в магазине. — Семь лет в нашей семье. И ни разу не пожаловалась, ни разу не перечила. Всё тихо, всё сама. Готовит, полет, банки закатывает, дом на себе держит. Вот такой и должна быть настоящая жена. Учитесь.
За столом одобрительно загудели. Кто-то даже захлопал.
А я стояла у стены с подносом грязной посуды и чувствовала, как лицо наливается жаром. Это не было похвалой. Это был показательный номер. Меня выставили перед всеми как образец удобства: смотрите, мол, какую покорную невестку я за семь лет приучила.
— Учитесь у Ирины, девчата, — поддержала её тётя Валентина, кивая своим взрослым дочерям. — А то вы чуть что — сразу в санаторий, на курорт. А тут человек семьёй живёт.
Я молча поставила поднос на тумбу и вышла на крыльцо, потому что ещё секунда — и я сказала бы что-то такое, что уже нельзя было бы забрать обратно.
После душной комнаты с запахом еды на улице казалось прохладно. Я стояла, вцепившись пальцами в перила, и слушала, как за стеной продолжается застолье: смех, звон вилок, довольный голос свекрови. Они праздновали. А я вдруг ясно почувствовала себя частью обстановки. Как стул, который похвалили за то, что он стоит ровно и не скрипит.
В кармане через минуту звякнул телефон. Писала Ольга — моя единственная подруга, которой я иногда решалась жаловаться на эту жизнь.
«Ну как там твой отпуск-каторга?»
Я набирала ответ дрожащими пальцами. Написала ей про обед, про двадцать человек за столом, про слова «вот какой должна быть жена», про поднос в руках и тётю Валентину.
Ольга отвечать сообщением не стала. Она сразу позвонила.
— Ирина, ты вообще себя со стороны видишь? — голос у неё был злой, резкий, почти срывающийся. — Семь лет. Семь, Ирина! Ты там уже не невестка. Ты бесплатная домработница.