Положила под солонку небольшой листок, сложенный пополам.
Написала на нём всего две простые фразы.
Не «прощай».
Не «ухожу».
И не «ненавижу». Просто: «Ужин в духовке».
Это была вся та правда, которую я посчитала нужным озвучить.
Всё остальное он мог понять сам.
Или же нет.
Это уже перестало быть моей заботой.
Я направилась в прихожую.
Облачилась в дублёнку.
Бросила рюкзак через плечо.
Взяла сумку.
Они не были тяжёлыми.
Подошла к двери.
Изнутри повернула ключ.
В тишине раздался громкий щелчок.
Я открыла дверь.
Вышла на лестничную площадку.
Оглянулась назад.
Квартира оставалась такой, какой он её любил: опрятной, уютной, с ароматом готовящейся еды.
На столе светилась лампа.
Всё словно ждало его возвращения.
Я потянула дверь на себя.
Она закрылась с мягким щелчком.
Не стала запирать.
Пусть войдёт и увидит всё сразу.
Спустилась на лифте.
Не спеша.
Сердце билось ровно, странно спокойно.
На улице уже сгущались сумерки.
Фонари зажигали жёлтые огоньки.
Я дошла до остановки.
Села на скамью.
Через десять минут подъехал автобус до вокзала.
В кассе купила билет до первого попавшегося Коблево.
Не на курорт, нет.
Просто на точку на карте, где есть море.
Поезд отходит через сорок минут.
Плацкарт.
Я устроилась на жёстком сиденье в зале ожидания.
Вокруг суетились люди, кричали дети, объявляли рейсы.
Я не слышала ничего.
В ушах царила тишина.
Та самая, которую я так долго ждала.
Когда началась посадка, я встала и пошла вместе с потоком.
Нашла своё купе.
Нижняя полка.
Положила вещи.
Села.
Поезд тронулся рывком.
За окном размазались сначала дворы, гаражи, затем уже тёмные поля.
Я подошла к окну в коридоре.
Прислонила лоб к холодному, почти ледяному стеклу.
Дыхание оставляло запотевшее пятно, которое растворялось и появлялось вновь.
В отражении в тёмном стекле мелькали огни станций, одинокие фонари.
Они накладывались на моё лицо, смешивались с ним.
Я не думала о Сергее.
Не размышляла, чем он сейчас занят.
Вошёл ли в квартиру.
Увидел ли стол.
Прочитал ли записку.
Что он почувствовал.
Злился ли.
Удивлялся.
Звонил ли Ольге.
Все те мысли, которые должны были терзать и сваливаться лавиной, — отсутствовали.
В голове царила пустота.
Громадная, звенящая, как собор после службы.
И впервые за тридцать пять лет я не пыталась её заполнить.
Не включала внутренний радиоэмокатор, который должен был создавать: вину, страх, оправдания.
Просто тишина.
И стук колёс.
Они отбивали один и тот же ритм: сво-бо-да, сво-бо-да, сво-бо-да.
Я стояла так, наверное, час.
Затем вернулась в купе.
Лёгла на полку, не снимая одежды.
Укрылась своей дублёнкой.
И мгновенно уснула.
