Артёму она объяснила, что на выходные уезжает по рабочим делам. Галина Петровна из соседней квартиры пообещала заглядывать и присматривать, если понадобится. Сын выслушал её без вопросов, только коротко кивнул.
— Тебе что-нибудь нужно? — спросила Мария.
— Нет.
Ей очень хотелось подойти и прижать его к себе, хотя бы на секунду. Но Артём стоял отстранённо, будто между ним и всем остальным миром была натянута прозрачная, но прочная стена. Мария не решилась её ломать.
В вагоне оказалось жарко и тесно. Воздух был густой, с примесью сладковатого запаха дорожной еды, старого текстиля и чая из пластиковых стаканчиков. Мария устроилась на нижней полке, достала телефон и снова открыла сообщения от Тамары Ивановны. Та уже прислала адрес больницы, номер палаты и несколько раз написала, что будет ждать её у главного входа.
За окном медленно тянулись поля, редкие посадки, маленькие станции с облупившимися табличками. Мария смотрела на всё это, почти не моргая, а думала об Ольге.
Ольга, её мать. Учительница младших классов. Всегда подтянутая, строгая, собранная до последней пуговицы. Волосы — в тугой узел на затылке, тетради — ровными стопками, вещи — каждая на своём месте. Даже ложь об отце она, наверное, когда-то так же аккуратно разложила внутри себя: подписала, объяснила, оправдала и убрала в отдельный ящик. Ради дочери. Ольга вообще часто поступала «ради дочери», не уточняя, что сама дочь считает добром, а что — нет.
Мария вспомнила, как в двенадцать лет наткнулась у бабушки на чердаке на старый альбом. Бабушка была маминой матерью — единственной бабушкой, которую Мария знала. Между пожелтевшими страницами лежал снимок: совсем молодая Ольга и рядом с ней какой-то мужчина. Худой, с большими ладонями и неловкой, чуть потерянной улыбкой. Мать заметила фотографию у Марии в руках, молча подошла, забрала весь альбом и унесла вниз. С тех пор этот снимок больше ни разу не попадался ей на глаза.
Большие руки. Растерянная улыбка. И больше ничего.
Телефон завибрировал в ладони. Сообщение от Артёма: «Когда вернёшься». Ни точки, ни вопросительного знака, ни смайла. Но он написал первым, сам, и Мария вдруг поймала себя на том, что улыбается.
«В воскресенье вечером. Веди себя прилично».
Ответ появился почти сразу:
«Ок».
Она опустила телефон, прислонилась затылком к подушке и прикрыла глаза. Вагон мягко покачивало, где-то за перегородкой негромко переговаривались пассажиры. Мария попыталась представить лицо человека, к которому ехала, но перед внутренним взглядом возникал только смазанный образ с той давней фотографии. Мужчина без настоящих черт. Человек, которого она похоронила в четыре года и к которому теперь ехала через половину Украины.
Тамара Ивановна ждала у входа, как и обещала. Невысокая, сухонькая, с коротко подстриженными волосами, выкрашенными в рыжеватый оттенок. Марии она едва доставала до плеча. На ней был длинный вязаный жилет поверх светлой блузки, а пальцы она всё время сжимала перед собой — так, словно одновременно молилась и просила прощения.
— Мария… — женщина протянула к ней обе руки. — Господи. Как же вы на Андрея похожи. Особенно глаза. Совсем его.
Мария не нашлась, что сказать. Просто взяла эти руки в свои и неожиданно отметила, что они тёплые, мягкие, почти детские.
— Пойдёмте, — тихо сказала Тамара Ивановна. — Он в четвёртой палате. Только вы… пожалуйста, не пугайтесь. Он очень похудел.
Они вошли в больничный коридор. Под ногами поскрипывал линолеум, стены были выкрашены в тот унылый зеленовато-серый цвет, который почему-то встречается только в больницах, старых поликлиниках и кабинетах территориальных центров комплектования. Пахло хлоркой, разогретой кашей и лекарствами — резким, неопределённым больничным запахом, который невозможно спутать ни с чем.
Тамара Ивановна шла впереди и говорила, не оборачиваясь:
— Он ведь один всю жизнь прожил. После вашей мамы никого к себе не подпустил. Работа — дом, дом — работа. Я ему сколько раз говорила: Андрей, найди себе женщину, нельзя же так, человек не должен совсем один быть. А он только отмахивался: мне нормально, мам. Нормально ему было…
У двери с цифрой «4» она остановилась и наконец повернулась к Марии.
— Он вас очень ждёт. Правда ждёт. Но боится. Понимаете? Думает, вы увидите его, развернётесь и уйдёте.
Мария хотела сказать, что ей самой страшно не меньше. Но слова застряли где-то в горле. Она только кивнула. Тогда Тамара Ивановна осторожно нажала на ручку.
Палата была рассчитана на четверых, но занятыми оказались лишь две койки. У окна, на дальней кровати, лежал мужчина и неподвижно смотрел в потолок. Мария пошла к нему и вдруг почувствовала, как каждый шаг даётся с усилием, будто пол под ногами сделался вязким, как мокрая глина.
Мужчина повернул голову.
Лицо было чужим. Заострившиеся скулы, впалые щёки, серая щетина на подбородке. На одеяле лежали большие руки — худые, жилистые, с выступившими венами; на правой виднелся след от капельницы, заклеенный пластырем. А глаза… глаза были её собственные. Серые, с зеленоватой искрой возле зрачка. Мать когда-то не раз говорила: «У тебя глаза непонятно в кого».
Теперь стало понятно.
— Здравствуйте, — произнесла Мария.
Он сглотнул. Кадык резко дёрнулся под тонкой кожей.
— Маша.
Так её почти никто не называл. Мать всегда произносила полное имя. Дмитрий, бывший муж, чаще бросал короткое «Маш». На работе к ней обращались по имени-отчеству.
— Маша, — повторил он, будто пробовал слово на вкус. — Ты приехала.
— Приехала.
Она опустилась на стул у кровати. Стул оказался пластиковым, жёстким, со сломанной трещиной на спинке. Между ними сразу повисло молчание. В этой тишине было отчётливо слышно, как за стеной мерно капает кран, а в коридоре поскрипывают колёса каталки.
— Ты выросла, — сказал он наконец.
Мария невольно усмехнулась — коротко, почти беззвучно.
— За тридцать четыре года это было бы неудивительно.
Он зажмурился. По лицу прошла судорога, словно от боли, хотя боль эта явно была не телесной.
— Я понимаю, — прошептал он. — Понимаю, что ты сейчас думаешь. И ты имеешь на это право.
Тамара Ивановна всё ещё стояла у двери и нервно теребила край жилета.
— Я выйду, — пробормотала она. — Вам надо поговорить.
Дверь за ней тихо закрылась.
Мария осталась сидеть рядом с человеком, который оказался её отцом. Тридцать четыре года назад он, наверное, стоял перед какой-то другой дверью — с чемоданом, сумкой или пакетом в руках. Может, перед уходом посмотрел на окна квартиры, где спала его четырёхлетняя дочь. А может, даже не обернулся.
— Почему? — спросила она.
Он молчал так долго, что Мария уже решила: ответа не будет. Но потом Андрей заговорил. Голос у него был слабый, хрипловатый; каждые несколько фраз он останавливался, чтобы откашляться.
— Мы с Ольгой… твоя мать была сильной. Очень сильной. А я рядом с ней всё время чувствовал, что не дотягиваю. Ни по деньгам, ни по характеру, ни вообще ни в чём. Девяносто второй год, всё вокруг летело к чёрту. Работу я потерял. Потом начал… — он запнулся, подыскивая слово, и устало выдохнул. — В общем, превратился в пустое место. В человека, от которого одни проблемы. Ольга сказала: если ты не можешь быть отцом, не будь никем. Уходи. И я ушёл.
— Просто взял и ушёл.
— Да. Просто ушёл. Как трус. Потому что я им и был.
Мария слушала, чувствуя, как к горлу поднимается что-то горячее, жгучее. Она сцепила пальцы на коленях так сильно, что заболели суставы.
— А дальше? — спросила она. — Тридцать четыре года. Ни звонка. Ни письма. Ничего.
— Ольга запретила мне появляться, — сказал он. — Сказала, что объяснит тебе: я погиб. Первые полгода я звонил. Она бросала трубку. Потом написал письмо. Оно вернулось нераспечатанным. А потом… время пошло. Год, второй. Я убеждал себя, что она права. Что тебе и правда будет легче без меня. Что мёртвый отец лучше, чем живой, но никчёмный.
Он умолк и снова повернул взгляд к потолку. По виску у него медленно сползла капля пота.
Мария поднялась со стула и подошла к окну. За стеклом был больничный двор: одинокая лавочка, урна, хилый куст у стены. Осенний ветер гнал по асфальту жёлтый лист, и тот всё никак не мог зацепиться за край бордюра.
Она снова думала об Ольге. Об Ольге, которая каждое утро заплетала ей косы, проверяла домашние задания, водила на рисование и следила, чтобы у дочери всегда были чистые воротнички. Об Ольге, которая почти никогда не кричала, но одним взглядом могла заставить целый класс выстроиться ровной линией. Об Ольге, решившей всё за всех: за мужа, за ребёнка, за будущее, которое ещё даже не наступило. Разложила по местам, закрыла на ключ и сделала вид, будто так и должно быть.
И вдруг Мария с неприятной ясностью поняла: эту привычку она, возможно, унаследовала именно от матери. Ежедневники, расписания, списки — всё это тоже было её способом удержать жизнь в руках.