Будильник, как и всякое утро, ожил ровно в шесть сорок. Мария, не открывая глаз, пошарила рукой по тумбочке, нашла телефон, ткнула пальцем в светящийся экран и ещё несколько секунд лежала неподвижно, уставившись в белый потолок. В ванной пол всегда встречал её холодом: кафель обжигал ступни ледяной гладкостью, и она каждый раз невольно ёжилась. Давно можно было купить маленький коврик. Она уже третий месяц собиралась это сделать.
На кухне Мария заварила растворимый кофе: две ложки, кипяток, без сахара и молока. Кружка заняла своё привычное место у края стола, рядом с ежедневником. В ежедневнике весь день был разложен по клеточкам и часам. Восемь тридцать — офис. Двенадцать — обед, бутерброд прямо за рабочим столом. Шестнадцать — забрать Артёма после секции. Марии нравилось, когда у каждой вещи имелось своё место, у каждого дела — точное время, а завтрашний день не таил сюрпризов.
Из комнаты сына не доносилось ничего. Она приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Артём спал, подтянув колени, почти свернувшись клубком; одеяло сползло к стене. Ему исполнилось одиннадцать, и в последние два года Марии казалось, будто он каждый день отступает от неё на крошечный шаг. Он не хамил, не устраивал сцен, не спорил до крика. Просто отвечал коротко, смотрел куда-то мимо неё и закрывал дверь так осторожно, что от этой бесшумной аккуратности становилось не по себе.
— Артём, вставай. Завтрак через пятнадцать минут.
Сначала — тишина. Потом зашуршала ткань.
— Угу.
Одно слово. Обычная утренняя порция общения.
Мария вернулась на кухню и принялась нарезать сыр для бутербродов. Нож давно затупился, ломтик не резался, а крошился под лезвием. Она отметила про себя, что нужно купить новый нож. И коврик в ванную. И ещё — поговорить с Артёмом. Обязательно поговорить. Только не сейчас. Потом, когда внутри наконец найдутся нужные, неуклюжие, но честные слова.
Слова не находились уже два года. С того самого дня, когда Дмитрий молча собрал сумку и уехал в Полтаву к другой женщине. Мария тогда не плакала. Она села за стол, раскрыла ежедневник и вычеркнула его имя из строки «позвонить». Ровно, тщательно, синей шариковой ручкой. Артём стоял на пороге и смотрел на неё. Именно после этого он начал закрывать за собой дверь.
Звонок застал её в обеденный перерыв. Мария сидела за рабочим столом, жевала бутерброд и просматривала письма. Номер на экране был незнакомый, с кодом другого региона.
— Алло?
— Добрый день. Мне бы Марию Андреевну. Это вы?
Голос принадлежал пожилой женщине. В нём слышалась мягкая протяжность, будто отдельные звуки чуть скользили и таяли.
— Да, я слушаю. А кто говорит?
— Меня зовут Тамара Ивановна. Простите, вы меня не знаете. Я звоню из-за вашего отца.
Мария перестала жевать. Бутерброд так и остался у неё в руке.
— Вы ошиблись.
— Нет, пожалуйста, не кладите трубку. Я не ошиблась. Андрей Викторович, ваш отец… он сейчас в больнице. Он попросил вас найти.
Кондиционер в офисе ровно гудел. За перегородкой коллега говорила с клиентом, где-то в коридоре хлопнула дверь, на принтере зашуршала бумага. Все эти звуки внезапно стали резкими, слишком отчётливыми, словно кто-то прибавил громкость мира до предела.
— Мой отец умер, — сказала Мария. — В девяносто втором году.
На другом конце повисла пауза. Потом женщина тяжело вздохнула.
— Нет, Мария. Он не умер. Он жив. И сейчас ему очень нужна помощь.
Мария аккуратно положила бутерброд на салфетку. Пальцы почему-то стали влажными. Она машинально вытерла их о юбку и тут же заметила масляное пятно.
— Я не понимаю, о чём вы.
— Понимаю, как это звучит. Правда понимаю. Я его мать, Мария. Ваша бабушка. Живу в Харькове. Простите, что вот так, по телефону. Но иначе я уже не знала как.
Бабушка. У Марии не было бабушки. Вернее, где-то на краю детских представлений существовала женщина, которая родила её отца, но мама никогда о ней не рассказывала. Мама вообще избегала разговоров об отце. Только однажды, когда Марии было шесть и она прямо спросила, почему у других детей есть папы, а у неё нет, мать ответила: «Он погиб, когда тебе было четыре. Больше не спрашивай». И Мария послушалась.
Тридцать четыре года она не спрашивала.
— Мне нужно время, — произнесла она и сбросила вызов.
После этого Мария ещё долго сидела, глядя на потемневший экран телефона. Руки мелко дрожали. Она спрятала их под стол, чтобы никто из коллег не заметил.
Вечером она сняла с антресоли картонную коробку с мамиными вещами. Мама умерла пять лет назад — тихо, во сне, в шестьдесят три. Инсульт. Тогда Мария приехала в опустевшую квартиру, собрала документы, старые снимки, несколько мелочей, которые рука не поднялась выбросить. Всё поместилось в одну коробку.
Фотографий отца среди них не оказалось. Ни одной.
Мария сидела на полу и перебирала пожелтевшие бумаги: свидетельство о рождении, мамин диплом, какие-то старые квитанции, медицинские справки. На самом дне лежала записная книжка в потрёпанной обложке. Мария открыла её наугад. Ровные строчки, адреса, телефоны, чьи-то фамилии. Некоторые записи были зачёркнуты. Она пролистала дальше и на последней странице увидела короткую строку, обведённую прямоугольником: «А. В. Лебедев, Харьков». Рядом — старый городской номер, семь цифр.
Мама знала.
Она всё это время знала, где он.
Из своей комнаты вышел Артём. Увидев Марию на полу среди разложенных бумаг, он остановился.
— Мам, ты чего?
— Ничего, — ответила она не сразу. — Разбираю бабушкины вещи.
Он постоял ещё мгновение, будто хотел что-то добавить, но передумал. Потом развернулся и ушёл обратно. Дверь за ним закрылась тихо, почти бережно.
Мария прижала записную книжку к груди и просидела так долго, не меняя позы. Под рёбрами медленно расползалось что-то тяжёлое, неудобное, большое. У этого чувства не было названия, и оттого оно пугало ещё сильнее.
Тамаре Ивановне она перезвонила на следующий день. Сделала это с работы, в обед, выйдя на лестничную площадку. Там пахло холодным бетоном, пылью и сквозняком.
— Тамара Ивановна, это Мария. Я готова вас выслушать.
— Господи, спасибо вам, что перезвонили. Я уже решила, что вы не захотите. Я понимаю, всё это будто на голову свалилось. Простите меня, ради Бога. Просто он попросил. Впервые за столько лет попросил.
Женщина говорила быстро и сбивчиво, то возвращаясь назад, то перескакивая вперёд. Мария слушала молча и старалась выловить из этого потока главное.
Отец жил в Харькове. Почти всю жизнь проработал на складе, потом вышел на пенсию. Жил один. У Тамары Ивановны была своя квартира на другом конце города. Три недели назад Андрея Викторовича увезли в больницу с сердцем. Сейчас ему стало лучше, но врач прямо сказал: одному ему возвращаться домой нельзя.
— Ему всего шестьдесят два, — тихо сказала Тамара Ивановна. — Но выглядит он старше. Жизнь, знаете ли, человека не щадит.
— Почему он ушёл? — спросила Мария.
В трубке стало тихо.
— Это он должен вам сказать сам. Я не имею права. Я и так слишком долго молчала. Простите.
— Моя мать говорила, что он погиб.
— Знаю. Он рассказывал. Говорил, что Ольга так решила, а он… он не стал спорить. Думал, вам так будет легче.
Мария опёрлась спиной о холодную стену. Внутри снова шевельнулось то самое безымянное чувство. Она поймала себя на мысли, что злиться было бы проще. Злость ясная, твёрдая, у неё есть направление. А то, что ворочалось сейчас под сердцем, злостью не было. Оно было хуже.
— Я приеду, — сказала она. — В субботу.
Тамара Ивановна заплакала прямо в трубку, начала благодарить, сбиваться, повторять одни и те же слова. Мария дослушала её, попрощалась и вернулась в офис. Села за стол, раскрыла ежедневник и вписала на субботу: «Харьков. Билеты».
Ручка дрожала в пальцах, поэтому буквы получились неровными и кривыми.