Наталья успела заметить: перед выступлением Алина заходила в тот самый класс размяться. Но произнести это вслух при всех означало не защитить правду, а сразу поставить двух девочек друг против друга.
Дмитрий Сергеевич поднял папку, будто улику, и перевёл тяжёлый взгляд на Полину.
— Это твой чехол?
— Мой, — тихо, но ровно ответила она.
— А папка, значит, сама к нему подползла?
— Алина занималась в этом классе, — сказала Полина. — Я стояла в коридоре, у двери.
Алина опустила голову. Её мать мгновенно сжала пальцы на её плече, и девочка так и не решилась добавить ни слова.
Наталья подошла ближе к дочери, встала рядом, почти плечом к плечу.
— Папка уже найдена, — произнесла она, стараясь держать голос спокойным. — Не нужно говорить с ребёнком так, будто вина доказана.
Ширяев медленно повернулся к ней.
— Вы мне сейчас объясняете, как разговаривать?
— Я только прошу не обвинять Полину без причины.
— Наталья… как вас по отчеству?
— Сергеевна.
— Так вот, Наталья Сергеевна, — он растянул слова с холодной вежливостью, — вы бы лучше присматривали, что делает ваша дочь в служебных помещениях после закрытия. Я в курсе, что ей тут позволили заниматься бесплатно. Очень удобно устроились: мать — в гардеробе, дочь — на сцене, инструмент непонятно чей, ноты неизвестно откуда.
Полина крепче прижала к себе чехол.
— Домра моя.
— Твоя? — Дмитрий Сергеевич окинул взглядом потёртую ткань. — И откуда же?
— Дедушка подарил.
— Разумеется, — усмехнулся он. — У нас всё от дедушек: и инструмент, и способности, и умение смотреть честными глазами, когда рядом лежат чужие вещи.
Металлические номерки в ладони Натальи больно впились в кожу. Если бы он унижал только её, она, возможно, опять промолчала бы. Она уже молчала не раз: когда ей задерживали оплату за подмены, когда просили выйти в единственный выходной, когда родители бросали номерки на стойку так, словно перед ними не человек, а пустое место. Но сейчас рядом стояла Полина и смотрела на неё так, будто пыталась понять, можно ли ещё верить взрослым и их справедливости.
— Вы переходите границу, — сказала Наталья.
Ирина Павловна быстро шагнула к ним.
— Давайте не будем накалять обстановку. Концерт вот-вот начнётся.
— Нет уж, — громче произнёс Ширяев. — Раз уж здесь конкурс, пусть он всё и расставит по местам.
Он посмотрел сначала на Полину, потом в сторону зала, где за столом уже сидели члены жюри.
— Сыграешь лучше моей дочери — я оплачу тебе поездку, — бросил он с насмешкой. — Даже если жюри выберет не тебя. А если сорвёшься, твоя мать завтра сдаст ключи от служебных классов и перестанет превращать Дом культуры в вашу личную репетиционную комнату.
В фойе повисла тяжёлая тишина. Не потому, что кто-то был с ним согласен. Просто никто сразу не нашёл слов, чтобы остановить взрослого мужчину, который говорил громко, уверенно и с привычкой, что деньги дают ему право на всё.
— Моя дочь не обязана участвовать в ваших выяснениях, — ответила Наталья.
— Тогда снимайтесь с конкурса, — отрезал он. — А инструмент оставьте, пока не проверят документы. Мне не нравится, когда в учреждении, куда я вкладываю средства, непонятные вещи переходят из рук в руки.
Полина молча расстегнула чехол. Наталья резко обернулась к ней.
— Не надо.
— Мам, если я сейчас уйду, для всех, кто молчит, он окажется прав.
— Он не прав.
— Тогда пусть это услышат.
Она достала домру, быстро проверила колки и взяла медиатор. Пальцы у неё не дрожали, только лицо стало сосредоточенным и почти взрослым. Наталье хотелось загородить её собой, увести вниз по лестнице, потом домой, к первому автобусу, куда угодно — лишь бы подальше от этих взглядов. Но Полина уже направилась к дверям зала. В её маленькой прямой спине, в косе, лежавшей между лопаток, было столько упрямого достоинства, что мать не смогла сделать ни шага ей наперерез.
За столом жюри сидел Сергей Владимирович Зубов — бывший преподаватель училища, суховатый пожилой человек, который редко говорил лишнее и всегда попадал в самую суть. Когда Полина вышла на сцену не в своей очереди, он поднял глаза поверх очков.
— Что у нас происходит?
Ирина Павловна поспешила к столу и начала что-то объяснять вполголоса. Сергей Владимирович слушал молча, не перебивая. Потом посмотрел на Ширяева у стены, на Наталью возле кулисы и на девочку с домрой в руках.
— В зале отношения не выясняют, — произнёс он негромко, но так, что услышали все. — Однако если ребёнок уже вышел на сцену, будем слушать. Только без замечаний с мест.
Полина поклонилась. Конкурсную пьесу, которую учила почти два месяца, она играть не стала. Вместо неё выбрала старую обработку украинской народной песни — ту самую, которую дед разучивал с ней в свой последний год. Галина Викторовна, её педагог, узнала первые переборы, прижала ладонь к губам, но вмешиваться не стала.
Звук родился мягкий, сперва чуть осторожный, зато чистый. Домра не могла накрыть зал мощью, как рояль, и не тянула длинную певучую линию, как скрипка. Она говорила иначе: короткими переливами, быстрыми поворотами, тонкими оттенками, из-за которых простая мелодия то становилась насмешливой, то уходила в задумчивость, то вдруг звучала почти нежно. Полина стояла прямо, слегка склонив голову к инструменту, словно продолжала тот давний разговор с дедом, который взрослые когда-то оборвали.