Вы ещё и потребовали от меня служебную записку по аттестации, которую ваш предшественник отменил три года назад отдельным приказом — номер сорок один дробь двадцать три. Если сомневаетесь, поднимите архив.
Я коснулась воротника и пальцами нащупала брошь.
— Эту брошь мне подарил муж. И это здание тоже оставил он. Он не просто вложился деньгами — он сам его строил. Приезжал на площадку, проверял кладку, спорил с подрядчиками, смотрел каждую стену. Я работаю здесь не от безысходности и не потому, что меня больше никуда не берут. Я здесь потому, что эти стены — его. И мои.
Я взяла со стола телефон.
— Сегодня будет направлено уведомление о том, что договор аренды продлеваться не будет. Если ваше руководство захочет поговорить об условиях, мой управляющий, Павел Николаевич, принимает до шести вечера. Номер указан на табличке у входа. Первый этаж. Вы каждый день проходите мимо.
После этого я вышла из переговорной.
В коридоре было пусто, от шагов по полу шёл гул. За стеклом моросил мелкий июньский дождь, оставляя на окне тонкие кривые дорожки. Я остановилась возле того самого подоконника, с которого Дмитрий приказал убрать мой фикус.
Ладони будто обожгло. Я приложила их к прохладному стеклу и стояла так, пока пульс не перестал отдавать в висках.
Спустя минуту из переговорной вышла Ольга. Ничего не сказала, просто подошла и стала рядом. Некоторое время мы обе смотрели, как дождь полосует стекло.
— Ты правда не продлишь им аренду? — тихо спросила она.
— Я уже позвонила и попросила подготовить документы, — ответила я. — А там видно будет.
— Он, между прочим, до сих пор там сидит. Даже не вышел.
— Пусть сидит, — сказала я. — Стулья-то мои.
Ольга прыснула. Я почти улыбнулась. Именно почти.
Дмитрий появился минут через сорок.
Я была у себя в кабинете. Ольга ушла обедать, а дверь я оставила открытой — закрываться не хотелось.
Он остановился на пороге, держа в руках два бумажных стакана. Кофе. До меня сразу донёсся сладковатый запах карамели из кофейни на первом этаже — той самой, что арендует у меня двенадцать квадратных метров за сорок пять тысяч в месяц.
— Можно? — спросил он.
Голос у него был уже не прежний. Ни металла, ни приказного тона. Тише. Осторожнее.
Я молча кивнула.
Дмитрий вошёл, поставил один стаканчик на мой стол — аккуратно, почти на самый край, подальше от документов. Потом сел на стул Ольги, положил ладони на колени и какое-то время молчал. Часы на запястье больше не бросались в глаза: он натянул рукав почти до кисти.
— Марина Викторовна, — наконец произнёс он. — Я повёл себя недопустимо. Прошу у вас прощения. Если хотите, я повторю это при всех. Перед теми же людьми.
— Не надо при всех, — ответила я. — Они и так всё видели. Оба раза. И когда вы орали, и когда шли ко мне с кофе. Этого достаточно.
Он тяжело сглотнул.
— Мне действительно никто не сказал. Ни когда назначали, ни когда передавали дела. Андрей Сергеевич уже ушёл, я с ним даже не пересёкся. Я не знал, что помещение принадлежит вам.
— А если бы знали? — спросила я. — Если бы вам сообщили об этом в первый же день, вы бы не стали называть меня мебелью?
Он не ответил.
— Вот именно, — сказала я. — В этом и суть. Вы бы не грубили мне, зная, что я хозяйка здания. А если я просто обычная сотрудница с окладом сорок семь тысяч, значит, можно? Ольге можно хамить? Анне из бухгалтерии — тоже? Игорю, Дарье, Максиму можно говорить, что они мебель? Можно тыкать им и унижать?
Дмитрий смотрел в пол. Потом всё-таки поднял глаза.
— Мне тридцать два, — сказал он. — Это первая должность такого уровня. От меня ждали результата уже за квартал. Я спешил.
— Результат появляется тогда, когда люди работают, — ответила я. — А не когда они боятся лишний раз открыть рот на планёрке.
Я взяла стаканчик и сделала глоток. Кофе оказался тёплым, приторным, с ванильным привкусом. Совсем не мой вариант: я всегда пью без сахара.
— Уведомление я ещё не подписала, — сказала я. — Пока не подписала.
Он кивнул. Поднялся, пошёл к двери, но у самого порога остановился.
— Спасибо, — произнёс он.
— Не за что. Кофе слишком сладкий.
Кажется, он хотел улыбнуться, но передумал. Вышел тихо. И дверь прикрыл осторожно — впервые за все три недели.
Я осталась одна. Допила кофе, поставила пустой стакан рядом с фотографией мужа, которая всегда стояла возле монитора. На снимке ему было сорок три. Он в строительной каске, а за спиной — это самое здание. Тогда ещё без окон, только кирпич, арматура и строительная пыль.
Он бы наверняка сказал: «Марин, зачем так? Можно было без шума». А я бы ответила: «Без шума я прожила девятнадцать лет. Достаточно».
С тех пор прошло три недели.
Дмитрий переменился. Не стал мягким или добрым — скорее, осторожным. Теперь здоровается первым. К сотрудникам обращается по имени-отчеству, причём не только ко мне. В кабинет без стука больше не входит. Совещания старается ставить до обеда. Кулер вернул на четвёртый этаж.
Но я вижу, каким взглядом он меня провожает. Это не уважение. Это страх. Так смотрят на закрытую коробку, в которой может оказаться что угодно. Он не начал меня уважать — он начал меня опасаться. А это разные вещи.
Павел Николаевич подготовил уведомление. Оно лежит у меня дома, в ящике письменного стола. Подпись я пока не поставила. Но выбрасывать документ тоже не собираюсь.
Ольга рассказывала, что офис теперь разделился на два лагеря. Одни говорят, что я всё сделала правильно: мол, давно пора было поставить на место молодого начальника, который решил, что возраст даёт ему право хамить старшим. Другие шепчутся, будто я воспользовалась своим положением, смешала личную собственность и работу, надавила, почти шантажировала.
Возможно, это и было давление. Я не уверена.
Я по-прежнему прихожу к половине девятого. Ухожу в половине шестого. Обедаю в двенадцать. Брошь ношу каждый день — как и раньше, на блузке у воротника. Фикус я вернула на подоконник. Дмитрий прошёл мимо, заметил его и ничего не сказал.
Только я всё равно помню.
Четырнадцать человек стояли и слушали, как он назвал меня мебелью. И те же четырнадцать потом смотрели, как он несёт мне кофе через весь этаж.
Он извинился. А я до сих пор не могу понять: принять эти извинения — значит проявить великодушие или слабость?