Сотрудники начали подниматься со своих мест, и Ольга осторожно коснулась моего локтя.
— Марин, ты держишься?
— Всё в порядке, — ответила я, хотя сама не была уверена, что это правда.
Мы вышли из переговорной в коридор. Ольга задержала дверь, давая мне пройти первой. Потом мы молча миновали бухгалтерию, прошли мимо места, где раньше стоял кулер. Теперь там было пусто: Дмитрий распорядился убрать его с нашего этажа, заявив, что полезно иногда спускаться вниз и «разминать ноги». Наконец мы вошли в наш кабинет.
Ольга закрыла за нами дверь и заговорила почти шёпотом:
— Он ведь не понимает. Совсем. Он понятия не имеет, как здесь всё устроено. Даже не знает, кому принадлежит это здание.
Я повернулась к ней.
— С чего ты это взяла?
— Андрей Сергеевич как-то проговорился. Это было года три назад, ещё при нём. Он говорил по телефону, а я как раз принесла почту. И я услышала фразу: «Здание у нас хозяйкино, ремонт только через неё согласовываем, иначе никак». Тогда я не придала значения. А потом стала замечать: ты иногда поднимаешься на третий этаж к Павлу Николаевичу и подписываешь какие-то документы. И ещё табличка у входа — Рогова. Такая же фамилия, как у тебя.
Я не ответила.
Ольга смотрела на меня с болью и злостью одновременно.
— Марин, он только что назвал тебя мебелью. Перед всеми. В здании, которое принадлежит тебе.
Дом на Промышленной, четырнадцать — пятиэтажный кирпичный корпус с большими окнами — когда-то купил мой муж. Это было в две тысячи третьем, когда бывшее заводское помещение продавали почти за бесценок. Он вложился в реконструкцию, привёл всё в порядок, первый этаж сдал под магазин, второй — под стоматологическую клинику, а третий, четвёртый и пятый заняли офисы.
В две тысячи четырнадцатом у него не выдержало сердце. Сначала скорая, потом больница, три дня в палате — и всё закончилось. Домой он уже не вернулся. После его смерти здание перешло ко мне.
Двенадцать лет я была хозяйкой этих стен, этих лестничных пролётов, этих широких подоконников, с которых Дмитрий недавно приказал убрать цветы.
За аренду четвёртого и пятого этажей компания платила семьсот восемьдесят тысяч в месяц. Всеми текущими делами занимался Павел Николаевич Кравцов, управляющий. Договоры, платежи, бытовые вопросы, ремонт, согласования — всё проходило через него. Моя роль сводилась к тому, что раз в квартал я подписывала нужные бумаги.
В офисе об этом почти никто не знал. Знал только Андрей Сергеевич, прежний директор, который отработал здесь одиннадцать лет и в январе ушёл на пенсию. Он был в курсе потому, что подписывал договор аренды от лица компании и видел мою фамилию. Однажды спросил напрямую. Я попросила его не рассказывать. Он и не рассказывал — если не считать того телефонного разговора, который случайно услышала Ольга.
Почему я продолжала ходить на работу, если у меня был доход от аренды?
Потому что по утрам мне нужно было куда-то идти. После смерти мужа квартира стала слишком тихой. Дочь жила во Львове, в прошлом году у неё родился сын. Мы созванивались по видеосвязи дважды в неделю. Я улыбалась, смотрела, как внук тянет руки к экрану, слушала дочкины новости. Но этого всё равно было мало.
Работа давала мне порядок. Расписание. Опору. Без него вечера начинали расползаться пустотой.
Девятнадцать лет одного и того же ритма. В восемь тридцать — на месте. В пять тридцать — домой. Обед в двенадцать. Чай из термокружки. Суббота и воскресенье — свободные дни.
И теперь — «мебель». При четырнадцати свидетелях.
Я машинально перебирала пальцами брошь на воротнике и думала.
Сделать вид, что ничего не произошло? Проглотить? Переждать, пока Дмитрий остынет? Он молод, резок, сам ещё не понял, куда попал. Пятый директор на моей памяти — не начинать же войну с каждым.
Но перед глазами стояли лица коллег. Опущенные взгляды. Анна, которая водила ручкой круги по полям блокнота. Игорь из логистики, сжавший челюсть так сильно, что на скулах вздулись желваки. Дарья, разглядывавшая собственные пальцы. Никто не произнёс ни слова.
И я тоже промолчала.
Я бы, наверное, так и оставила всё как есть. Честно. Проглотила бы и это, как уже три недели проглатывала мелкие унижения. Когда он запретил цветы на подоконниках. Когда убрал кулер. Когда четыре раза за три недели назначал совещания ровно на обеденный перерыв — будто нарочно. Когда на второй день, стоя при секретаре, спросил: «А эта пожилая женщина в третьем кабинете у нас ещё числится или просто по привычке приходит?»
Я могла бы смолчать.
Но потом он сам пришёл к нам в кабинет.
Прошло около сорока минут после планёрки. Я сидела за компьютером и отправляла запросы в лаборатории. Дверь распахнулась без стука.
На пороге стоял Дмитрий. Руки в карманах, выражение лица — как у человека, который уже всё решил. Позади него зачем-то маячил Максим из логистики.
— Марина Викторовна, — Дмитрий остановился возле моего стола и скользнул взглядом по монитору. — Хотел бы поговорить о ваших обязанностях. У меня складывается впечатление, что вашу позицию можно спокойно объединить с закупками. По сути, вы ведь просто перекладываете бумаги с места на место.
Ольга за соседним столом застыла. Максим остался у двери и уставился куда-то в потолок, словно его это никак не касалось.
Я медленно повернулась к Дмитрию.
— Я занимаюсь оформлением сертификатов соответствия, — сказала я ровно. — Без них компания не имеет права продавать продукцию. Ни одной партии. Это не «бумаги», а обязательный пакет документов. При их отсутствии первый же покупатель может подать в суд.
Дмитрий слегка усмехнулся.
— Это всё автоматизируется за неделю. Я уже посмотрел вашу базу: шаблоны, типовые формы, стандартные заключения. Ничего сверхъестественного. С таким справится любой стажёр.
— За три недели вы успели разобраться в работе, которой я занимаюсь девятнадцать лет?
Он усмехнулся ещё шире и обернулся к Максиму, будто приглашая его оценить мою реплику.
— Вот, видите? — сказал он. — Девятнадцать лет — это главный довод. Не показатели, не эффективность, не результат. Просто стаж. Кстати, по ведомости у вас сорок семь тысяч. И за все эти годы вы ни разу не просили повышения. Вас это не настораживает? Может, пора честно признать: вы здесь просто досиживаете до пенсии?
Сорок семь тысяч. Моя зарплата.
Каждый месяц я целиком переводила её дочери на карту. Все девятнадцать лет. Сначала она откладывала на учёбу, потом — на квартиру. Но объяснять это Дмитрию я не собиралась.
Он резко повернулся к Ольге.
— А вы что скажете? Вы же сидите рядом. Видите, чем она занимается каждый день. Ну признайтесь честно — ничем особенным?
Ольга приоткрыла рот, потом снова сжала губы. На мгновение она взглянула на меня — быстро, растерянно, почти виновато.
Потом выпрямилась и тихо произнесла:
— Марина Викторовна — лучший специалист в нашем отделе.