И тогда из Марины вырвался протяжный, приглушённый вой — не плач даже, а какой-то надломленный, звериный звук, от которого у соседок по палате по коже побежали мурашки.
Женщины, лежавшие рядом, молча отвернулись к стенам. Никто не решался подойти. Никто не находил слов, которые могли бы хоть чем-то помочь.
В коридоре медсёстры перешёптывались между собой, бросали друг на друга тревожные взгляды. Одна качала головой, другая тихо произнесла: мол, а вдруг свекровь не просто так подняла шум? В роддоме слухи живут своей жизнью — стоит одному человеку что-то сказать, и уже через час это повторяют на другом этаже. К вечеру по отделению поползли страшные разговоры: будто молодая роженица давно сидит на наркотиках, будто у неё руки все исколоты, а новорождённую едва успели уберечь от беды.
Марина обо всём этом не догадывалась. Она неподвижно лежала на спине и смотрела в белый потолок, не моргая. Потом с трудом нащупала телефон. Пальцы так тряслись, что она несколько раз не попадала по нужным цифрам. Наконец вызов пошёл.
— Дим… — прошептала она, и голос сразу сорвался. — Дим, здесь такое случилось…
Дмитрий примчался спустя два часа. В отделение его сначала не пропускали, но он не уходил: спорил, повышал голос, требовал врача, бил кулаком по стойке в приёмной. В конце концов к нему вышел главный врач. Дмитрий почти кричал, доказывая, что его жена не имеет никакого отношения к наркотикам, что это полная чушь, клевета, безумие. Говорил, что Марина даже от кофе отказалась, потому что кормит ребёнка, что у неё никогда не было вредных привычек. Ему отвечали сдержанно и сухо: поступил сигнал — они обязаны провести проверку. Если анализы окажутся чистыми, девочку сразу вернут матери.
Только к вечеру субботы Дмитрий сумел добиться разрешения зайти к жене. Марина сидела на постели — белая как простыня, с опухшими от слёз глазами — и сцеживала молоко в маленькую баночку. Делала это бездумно, словно машина. Ей сказали: надо сцеживаться, иначе молоко может пропасть.
— Мариночка… — Дмитрий опустился рядом и осторожно обнял её за плечи. — Я разберусь. Слышишь? Придут результаты, всё выяснится, и Полину вернут. Это недоразумение.
— Это не недоразумение, — едва слышно ответила она. — Это твоя мать. Она всё сделала нарочно. Она с самого начала меня терпеть не могла.
Дмитрий ничего не сказал. Возразить было нечего: он и сам понимал, что Марина говорит правду.
Ирина Павловна действительно не приняла невестку с первого дня. Суровая деревенская женщина, привыкшая всё держать под контролем, мечтала для сына совсем о другой жене — своей, местной, из понятной семьи, хозяйственной, покладистой, такой, чтобы слушала старших и не спорила. А Марина была городская, из Киева, с дипломом, с собственным взглядом на жизнь и привычкой принимать решения самой. Но сильнее всего Ирину Павловну бесило другое: Марина, как ей казалось, забрала у неё сына. Единственного, позднего, выстраданного. Ирина родила Дмитрия в тридцать три, когда почти смирилась, что детей у неё уже не будет. Муж умер, когда мальчику не исполнилось и трёх лет, и она поднимала его одна, вкладывая в него всю себя. А потом появилась чужая девушка — и сын ушёл за ней.
— Я поеду к ней, — глухо сказал Дмитрий. — Сегодня. Пусть объяснит, как она до такого дошла.
— Не надо, — Марина отстранилась и вытерла лицо ладонью. — Разговоров больше не осталось. Она получила то, чего добивалась. У меня забрали дочь. Из-за неё. Ты понимаешь? Из-за твоей матери меня здесь считают наркоманкой. Полину кормят смесью, а у меня молоко уходит.
Она снова заплакала, но уже тихо, без всхлипов — будто у неё закончились силы даже на рыдания. Дмитрий сидел рядом, держал её холодную руку и молчал. В голове у него билась одна мысль: как? Как родная мать могла решиться на такую подлость?
В воскресенье результатов всё ещё не было: лаборатория по выходным не работала. Марина провела вторую ночь без ребёнка. Медсёстры забирали сцеженное молоко в детское отделение, потом возвращались и успокаивали: девочка в порядке, ест хорошо, не тревожьтесь. Но эти слова не приносили облегчения. Марина лежала в темноте и прислушивалась к каждому звуку за стеной, надеясь уловить плач Полины. Не слышала ничего — и от этой тишины становилось ещё страшнее.
В понедельник утром наконец пришли анализы. Всё было чисто. Ни в крови, ни в моче не обнаружили никаких следов запрещённых веществ. Неонатолог сама зашла в палату и извинилась. По её лицу было видно, что ей стыдно и неловко, но она повторила почти те же слова: они обязаны были действовать по инструкции.
Полину вернули ближе к обеду — маленькую, тёплую, пахнущую уже не домом и не мамой, а чужой больничной стерильностью. Марина прижала дочку к себе и разрыдалась, а Полина тихо всхлипнула у неё на руках.