Марина родила дочь в четверг, двадцать второго августа, уже ближе к вечеру. Роды тянулись мучительно долго — почти двенадцать часов, тяжёлых и бесконечных. Но в тот миг, когда акушерка осторожно положила ей на грудь горячий влажный комочек и тихо сказала: «У вас девочка, мамочка», — всё остальное исчезло. Боль, слабость, страх, изматывающее ожидание — будто их и не было. Перед ней было крошечное сморщенное личико, сердитое и родное, тоненькие пальчики, крепко сжатые в кулачки. Это была её дочь. Её Полина. Они с Дмитрием ещё в марте договорились: если родится девочка, назовут Полиной.
Дмитрий приехал к роддому в тот же вечер. Внутрь его не пустили — третий этаж, карантин, строгие правила, — и он остался стоять под окнами. Размахивал букетом ромашек, запрокидывал голову и что-то кричал снизу, пытаясь докричаться до неё. Марина выглянула, увидела его и тут же расплакалась — не от боли, а от такого огромного счастья, что оно не помещалось в груди. Медсестра недовольно бормотала: «Вставать нельзя, швы могут разойтись», но Марина всё равно держалась у подоконника и махала мужу рукой. Он казался ей лучшим человеком на свете. Самым верным, самым надёжным. За четыре года рядом с ним у неё ни разу не возникло повода усомниться. А теперь у них появилась дочь. Настоящая семья.
В пятницу Марина уже прикладывала Полину к груди. Молоко пришло быстро, малышка сосала жадно, смешно причмокивала, и это чувство оказалось прекраснее всего, что Марина когда-либо испытывала. Она лежала в палате, не отрывала взгляда от дочери и думала: вот оно, счастье. Не громкое, не показное — простое и бескрайнее, как августовское небо за окном. Больше ей ничего не хотелось.
А утром в субботу в роддом явилась Ирина Павловна.
Свекровь.
Марина узнала об этом не сразу. Она отдыхала после кормления. Полина спала рядом с кроватью в прозрачном кювезе, крошечная, тихая, спокойная. В палату вошла заведующая отделением — немолодая женщина с уставшим лицом и внимательными, цепкими глазами — и остановилась у кровати.
— Марина, нам с вами нужно поговорить. Пройдите, пожалуйста, в ординаторскую.
— Что-то случилось? — Марина приподнялась, и сердце сразу неприятно сжалось.
— Пойдёмте, — сухо повторила заведующая. — Разговор серьёзный.
В ординаторской их ждали двое: сама заведующая и врач-неонатолог, молодая женщина в очках. Обе смотрели на Марину так, словно заранее что-то взвешивали и решали. В их взглядах было напряжение, осторожность и недоверие.
— Марина, — начала заведующая, — к нам поступило сообщение, которое мы не можем оставить без проверки. Ваша свекровь, Ирина Павловна, заявила, что вы употребляете наркотические вещества. Что у вас зависимость. И что новорождённый ребёнок может быть в опасности.
Марина не сразу осознала смысл сказанного. Фразы будто пробирались к ней сквозь толстый слой ваты. «Наркотические вещества». «Зависимость». «Ребёнок в опасности». Она переводила взгляд с одной женщины на другую и не могла вымолвить ни слова.
— Это ложь, — наконец с трудом произнесла она. — Какая-то чудовищная ошибка. Я никогда… вообще ни разу в жизни…
— Мы обязаны провести проверку, — перебила её неонатолог. — Подобные обращения игнорировать нельзя. У вас возьмут анализы: кровь и мочу. До получения результатов ребёнок будет находиться в детском отделении под наблюдением.
— Как это — в детском отделении? — Марина резко поднялась с места. — Я же кормлю её! Ей нельзя без меня! Ей всего три дня!
— Питание обеспечим смесью, — ровным, почти безжизненным голосом ответила заведующая. — Вам нужно будет сцеживаться. Молоко сохраним.
Марина стояла посреди ординаторской и никак не могла вдохнуть. Всё происходящее казалось ей кошмаром, нелепым и невозможным сном. Вот сейчас она откроет глаза — и снова окажется в палате. Полина будет рядом, в своём прозрачном кювезе. Всё будет спокойно. Всё будет правильно.
Но она не проснулась.
Через час Полину забрали. В палату вошла медсестра — не та мягкая и добрая, что помогала Марине в первый раз приложить малышку к груди, а другая, незнакомая, с неподвижным каменным лицом. Она ничего не объяснила, молча взялась за кювез и выкатила его из палаты. Полина проснулась и заплакала — тоненько, беспомощно, жалобно. Этот плач удалялся по коридору всё дальше и дальше, пока наконец не растворился в больничной тишине.
Марина осталась сидеть на кровати. Она смотрела на пустое место рядом, где ещё несколько минут назад спала её дочь. Потом медленно легла и уткнулась лицом в подушку.