Полина зашевелилась, жалобно всхлипнула, уткнулась носом в Марину, нащупала грудь и жадно зацокала губами, словно этих страшных дней и не было вовсе.
— Прости меня, — едва слышно повторяла Марина, гладя дочку по крошечной спинке. — Прости, моя девочка. Мамочка больше никому тебя не отдаст. Никогда, слышишь? Никогда.
В тот же день Дмитрий поехал к матери. Поехал один.
Ирина Павловна жила в соседнем селе, в старом доме, где когда-то прошло детство самого Дмитрия. Он вошёл, не постучав. Мать сидела за кухонным столом с чашкой чая. Увидев сына, она сразу изменилась в лице: будто заранее поняла, зачем он приехал.
— Дима… — начала она и приподнялась со стула.
— Зачем? — перебил он. Голос у него был глухой, лицо неподвижное, почти серое. — Зачем ты это сделала, мам?
Ирина Павловна медленно села обратно. Несколько секунд она молчала, потом поджала губы и произнесла:
— Ты просто не видишь. Эта женщина тебя не любит. Она пользуется тобой. Я таких знаю. Я всё поняла сразу.
— Что именно ты поняла? — Дмитрий сделал шаг в кухню. — Что ты вообще видела? Ты хоть один раз своими глазами видела, чтобы Марина принимала что-то запрещённое? Хоть раз?
— Мне говорили… — мать осеклась, отвела взгляд. — В селе шептались…
— Кто шептался? Назови. Имя скажи. Кто?
Она не ответила. Потому что никто ничего не говорил. Не было ни людей, ни слухов, ни доказательств. Было только её собственное неприятие Марины — тяжёлое, упрямое, слепое, смешанное с ревностью к сыну, которого она никак не могла отпустить.
— Ты хоть понимаешь, что натворила? — Дмитрий говорил негромко, но от каждого слова будто трещал воздух. — У Марины забрали ребёнка. На трое суток. Она лежала в палате одна и слышала, как её дочь плачет где-то за стенами, в другом отделении. Её, кормящую мать, заставляли сцеживать молоко в баночки, как будто она не человек, а подозреваемая. Ты понимаешь, что эти три дня уже не стереть? Они останутся с ней навсегда. Марина всю жизнь будет помнить, как у неё вырвали из рук дочь. И всё это устроила ты. Родная бабушка.
Ирина Павловна сидела неподвижно. Лицо у неё побледнело, губы сжались в тонкую полоску.
— Я хотела добра, — выдохнула она почти беззвучно. — Я за тебя переживала. И за малышку.
— За малышку? — Дмитрий коротко, зло усмехнулся. — Полина, даже если она ничего не запомнит разумом, три дня была без матери. Понимаешь? Без мамы. Для младенца это не пустяк. Это рана.
Он резко развернулся и направился к выходу.
— Дима! — крикнула Ирина Павловна ему вслед. — Дима, не уходи! Я же твоя мать!
Он остановился уже у порога, но не обернулся.
— Марина тоже мать, — сказал он. — Мать Полины. А ты сделала всё, чтобы разлучить их. После этого какие мы с тобой родные?
И ушёл.
Целый месяц они с Ириной Павловной не общались. Она звонила — Дмитрий сбрасывал вызовы или вовсе не подходил к телефону. Приходила к их дому — Марина не открывала дверь. Полину ей не показывали. Свекровь оставляла возле калитки пакеты с продуктами, детскими кофточками, погремушками, но Марина к ним не прикасалась. И дело было уже даже не в злости. Она просто не могла. Стоило ей увидеть эти свёртки, как перед глазами снова вставала пустая больничная кювета и слышался плач, который уносили всё дальше по коридору.
А потом произошло то, к чему никто из них не был готов.
Полина заболела. Ей было всего три месяца. Сначала всё выглядело безобидно: насморк, лёгкий жар, капризность. Но ближе к ночи температура резко поднялась до тридцати девяти, а потом девочка начала хватать воздух ртом, сипеть, заходиться кашлем. Марина и Дмитрий побледнели от ужаса. Они вызвали скорую, но диспетчер устало ответила, что на район осталась одна бригада и раньше чем через два часа машина не доберётся.
Марина металась по комнате, прижимая к себе задыхающуюся дочь. Дмитрий выбежал во двор, пытался завести их старую машину, но аккумулятор был мёртв. На часах было два ночи. За окнами хлестал мокрый снег с дождём. Полина хрипела у матери на руках, и каждая секунда казалась бесконечной.
И тогда Марина, сама не веря, что делает это, нашла в телефоне номер свекрови и нажала вызов.
— Ирина Павловна… — голос у неё срывался. — Полине плохо… она задыхается. Скорая не едет, машина у нас не заводится. Помогите, пожалуйста…
Ирина Павловна примчалась через пятнадцать минут на своей старенькой «Таврии», которая в обычные дни заводилась только после долгих уговоров. В эту ночь она завелась сразу, будто тоже понимала, что медлить нельзя. Машина остановилась у их калитки уже через пятнадцать минут.