— Знаю, — кивнула я. — Только почему тогда ты промолчал перед Викторией? Почему не остановил её прямо за столом? Не сказал: «Виктория, хватит. Марина не человек, которого надо жалеть. Она сама выстроила свою жизнь, сделала карьеру, помогает людям жить в нормальных домах. За такое не сочувствуют — такое уважают».
Дмитрий отвёл взгляд в сторону, будто рассматривал край скатерти.
— Я не хочу с ней ругаться.
— Почему?
Он помолчал, потом выдохнул:
— Потому что потом дома начинается ад. Или неделя тишины, или крики. А Леонид всё это слышит.
Я понимала, о чём он говорит. Правда понимала. Но принять это всё равно не могла.
Мама смотрела то на меня, то на Дмитрия, словно надеялась, что кто-то из нас сейчас отступит. Потом почти шёпотом попросила:
— Может, всё-таки пригласим Викторию на мой день рождения? Ради меня, а?
Я медленно покачала головой.
— Мам, это твой праздник, и ты вправе звать кого хочешь. Но если она будет там, я приеду отдельно. Без общего застолья.
— Марина, ну нельзя же так…
— Можно, — тихо сказала я. — Я не требую, чтобы ты перестала с ней общаться. Я просто не собираюсь сидеть рядом с человеком, который позволяет себе унижать меня. Это моё решение, и я имею на него право.
Мама заплакала. Без громких рыданий, без сцены — просто слёзы покатились по лицу. Она быстро стёрла их ладонью, будто стыдилась собственной слабости.
Я подошла и обняла её.
— Прости, мам. Но иначе я уже не могу.
Дмитрий поднялся из-за стола и вышел в прихожую. До меня донёсся шорох куртки, звук застёгивающейся молнии.
— Я поеду, — сказал он оттуда. — Уже поздно.
С мамой он так и не попрощался. Просто открыл дверь, вышел и аккуратно прикрыл её за собой. А я осталась сидеть на кухне рядом с мамой, чувствуя, как внутри всё ещё дрожит от разговора.
Спустя две недели мама рассказала мне, что Виктория уже успела пересказать общим знакомым свою версию случившегося. По её словам, я «закатила скандал на ровном месте». Она якобы всего лишь сказала поздравление, а я вдруг «накинулась с претензиями». И теперь несколько человек из маминого круга уверены, что у меня тяжёлый характер и со мной нужно быть осторожнее.
Я сидела в офисе, смотрела в экран компьютера и не могла понять, как это вообще работает. Человек произносит гадость — я отвечаю. Но виноватой оказываюсь я. Потому что «испортила праздник». Потому что «не оценила шутку». Потому что «слишком обидчивая». А то, что взрослая женщина при всех принизила другую женщину из-за того, что у той нет мужа и детей, — это как будто мелочь. Это не считается. Она же «не со зла». Она просто «не подумала».
Мне сорок четыре года. Я не замужем. Детей у меня нет. Да, это факт. До тридцати пяти я ещё пыталась ходить на свидания. Были отношения, даже два раза почти серьёзные. Один мужчина однажды сказал мне: «Ты слишком занята работой, а мне нужна женщина, которая будет дома». Другой признался: «Ты зарабатываешь больше меня, и мне от этого неуютно». Тогда я решила: значит, это просто не мои люди.
Постепенно я перестала искать кого-то специально. Пусть будет как будет. Встречу человека, рядом с которым мне станет спокойно и хорошо, — прекрасно. Не встречу — у меня всё равно есть жизнь. Есть работа, друзья, племянник, мама, брат. Я не ощущаю в себе пустоты. Я не половинка, которой срочно нужна вторая часть. Я сама по себе цельный человек.
Но такие, как Виктория, этого не принимают. В их картине мира женщина без мужа автоматически считается несчастной. Её можно пожалеть. Её можно кольнуть под видом заботы. Её можно назвать одинокой и ещё посмеяться над этим.
Только для меня это не смешно. И я больше не собираюсь изображать, будто подобные слова — обычная безобидная ерунда.
Прошло три месяца. Наступил Новый год. Я встретила его одна. Впервые в жизни решила приготовить утку — нашла рецепт в интернете и рискнула. Мясо получилось жестковатым, зато бульон вышел неожиданно вкусным. Я смотрела праздничные передачи, отвечала на поздравления в телефоне, написала маме и Дмитрию. Викторию поздравлять не стала. Она меня тоже не поздравила.
В январе мама позвонила и сказала, что хочет в феврале собрать всех просто так, без особого повода. Семейный обед. Будет Дмитрий, будет Виктория. Меня, разумеется, тоже ждут.
Я ответила:
— Мам, я приеду двадцать седьмого февраля утром. Привезу подарок, посижу с тобой, мы спокойно выпьем чаю. А вечером пусть у вас будет ваш семейный ужин.
Мама снова расстроилась. Но на этот раз спорить не стала. Наверное, начала привыкать к моей позиции. А может, просто устала пытаться всех помирить.
Я завершила звонок и подошла к окну. За стеклом был мой район: девятиэтажки, дворы, припаркованные у подъездов машины. Где-то там, в доме номер шестнадцать на улице Строителей, протекала крыша, и я знала, что в понедельник подрядчик должен поставить леса. В доме номер семь меняли стояки отопления, и жильцы уже написали благодарность. В доме номер двадцать четыре снова спорили с управляющим из-за грязного подъезда.
Вот она, моя жизнь. Не муж, не дети, не обязательные семейные ужины с натянутыми улыбками. А работа, люди, дома, за которые я отвечаю.
Возможно, именно это и есть моя жизнь. Моя — без чужих мерок и оценок.
Виктория не станет другой. Дмитрий, скорее всего, так и не научится вступаться. Мама до последнего будет верить, что всё как-нибудь само уладится. Но я больше не приду туда, где мою жизнь считают неудавшейся только потому, что рядом со мной нет мужчины.
Мне не требуется жалость. Мне нужно уважение. А если уважения нет — я просто не прихожу. Это тоже выбор. И он мой.