Я разогрела оставшийся со вчера суп, поставила тарелку на стол и открыла ноутбук. В почте уже висели три письма от подрядчиков, запрос из районной администрации и жалоба от жильца: человеку мешал постоянный гул лифтового оборудования.
Я по очереди ответила всем, набросала официальный проект ответа по жалобе, сверила график осмотров на следующую неделю. Через час я почти перестала думать о Виктории. Точнее, она никуда не исчезла, просто отодвинулась куда-то в сторону — как неприятный шум за стеной, который слышишь, но уже не вслушиваешься.
Телефон коротко звякнул.
Сообщение от Дмитрия: «Марин, извини. Она была неправа».
Я несколько секунд смотрела на экран. Дмитрий. Мой младший брат. Тридцать девять лет.
Когда ему было семь, а мне двенадцать, именно я каждое утро отводила его в школу. Он панически боялся переходить дорогу, и я крепко держала его за ладонь. Отец тогда пропадал на автобазе, мама работала на хлебозаводе, возить его было просто некому. После уроков я забирала Дмитрия из продлёнки, дома грела ему еду, садилась рядом и проверяла тетради. Когда он подрался с мальчишкой из класса и сломал очки, к директору пошла я. Когда в девятом классе он завалил математику, я нашла ему репетитора и платила из своих летних заработков — тогда я подрабатывала на сортировке яблок.
Я всё время была рядом. Присматривала, подхватывала, закрывала собой.
И вот теперь он написал: «Она была неправа». Только это. Не «я за тебя вступился». Не «я сказал ей при всех, что так нельзя». Просто личное сообщение. Чтобы я знала: где-то глубоко внутри он вроде бы на моей стороне. Молча. Без свидетелей. В собственной голове.
Я набрала: «Спасибо, Дмитрий».
И убрала телефон в сторону.
Через две недели у мамы был день рождения. Семьдесят три. Я позвонила ей заранее, чтобы не оставлять разговор на последний момент.
— Мам, я приеду поздравить тебя. Но давай отдельно. Без Виктории.
В трубке повисла пауза.
— Марина, ну что ты начинаешь? Это же семейный праздник. Что я Дмитрию скажу? «Приходи, но жену не бери»?
— Мам, я не хочу сидеть с ней за одним столом. После того, что она себе позволила.
— Так она же извинилась.
Я едва не усмехнулась.
— Правда? И когда это было?
— Ну… она сказала, что пошутила. Что не хотела тебя задеть.
— Мама, фраза «я пошутила» — это не извинение. Это попытка сделать вид, будто я сама виновата, раз обиделась.
Мама тяжело выдохнула.
— Ты всегда всё слишком остро воспринимала, Марина. Тебе всё не так, слова не те, интонации не такие. Виктория человек простой, она сначала говорит, потом думает. А ты каждую фразу на весах взвешиваешь.
— Потому что это часть моей работы. Я готовлю документы, где одно неверное слово может обернуться для компании иском. Но даже если бы я не занималась этим каждый день, я всё равно поняла бы смысл сказанного. Она при всех назвала меня одинокой и выставила так, будто меня нужно жалеть. Это не моя сложность, мам. Это обычное оскорбление.
Мама замолчала.
Я тоже не сразу нашла, что сказать. Мне было её жаль. Она ведь хотела простого счастья: накрытый стол, все дети рядом, внук, разговоры, поздравления. Чтобы можно было оглядеться и подумать: вот она, моя семья, всё на месте. Но так уже не получалось. И, наверное, больше не получится.
— Давай я заеду в пятницу вечером, — сказала я мягче. — Куплю фрукты, возьму твои любимые пирожные из той пекарни на Соборной. Посидим спокойно. Ты, я и Дмитрий.
— А Виктория?
— Без Виктории.
— Марина, не заставляй меня выбирать.
— Я не тебя заставляю. Я выбираю за себя. Я не пойду туда, где меня унижают. И имею на это право.
Мама долго не отвечала. Потом я услышала, как трубку положили на стол — видимо, она включила громкую связь, потому что её голос стал глухим, далёким. Где-то стукнула кастрюля, заскрипел пол, раздались шаги.
— Марина, — донеслось издалека, — ты же понимаешь, я тебя люблю. И её тоже. Она жена Дмитрия. Мать Леонида. Куда я её дену?
— Никуда. Я не прошу её вычёркивать. Я просто не хочу находиться с ней за одним столом. Пусть будет пятница. Вдвоём или втроём.
— Ладно, — наконец сказала мама усталым голосом. — Приезжай в пятницу.
В пятницу после работы я заехала за пирожными и поехала к ней. Дмитрий тоже приехал. Виктории не было.
Мы сидели втроём на маминой кухне. Там всегда было тесновато: плита почти вплотную к столу, старый холодильник у стены, на подоконнике — фиалки в одинаковых горшках. Мама заварила крепкий чай и достала банку варенья из чёрной смородины.
Дмитрий почти не говорил. Он сидел, опустив глаза, и бесконечно гонял ложечкой чай по чашке. Мама рассказывала о соседке с пятого этажа — та опять спорила с управляющей компанией из-за перерасчёта за отопление. Я слушала, кивала, задавала короткие вопросы, чтобы разговор не проваливался в неловкую тишину.
Потом Дмитрий всё-таки поднял голову.
— Виктория обиделась, — сказал он. — Из-за того, что ты не хочешь её видеть.
Я сделала глоток чая и поставила чашку на блюдце.
— Дмитрий, ты ведь слышал, что она сказала. Ты сидел рядом.
— Слышал.
— И что ты по этому поводу думаешь?
Он отодвинул чашку, провёл ладонью по шее, будто воротник внезапно стал тесным.
— Думаю, она не со зла. Просто… не понимает, что такие слова могут ранить. Ей самой трудно представить, что значит строить карьеру, вкладываться в работу.
— Снова звучит так, будто я живу одной работой и должна этого стыдиться, — спокойно сказала я. — Да, я работаю. Да, я сильный специалист. Я сама заработала на квартиру, на машину, на нормальную жизнь. Ни у кого не брала деньги, не просила меня содержать, не жаловалась. Так почему меня нужно жалеть?
Дмитрий посмотрел на меня и тихо ответил:
— Я тебя не жалею.