Леонид в это время сосредоточенно доедал оливье и большим пальцем лениво листал что-то в телефоне. Мама, не глядя ни на кого, мяła пальцами край скатерти.
И тогда до меня дошло самое главное: они не собираются вмешиваться.
Никто. Ни один человек за этим столом не скажет Виктории: «Ты перегнула». Даже мама. Даже Дмитрий, который прекрасно понимал, сколько сил, нервов и лет стоила мне эта работа.
Я поднялась из-за стола. Молча прошла в коридор и сняла с крючка куртку.
Мама почти сразу оказалась рядом:
— Мариночка, ты куда собралась? Ну не принимай близко к сердцу. Виктория ведь не со зла. Ты же её знаешь, у неё что на уме, то и на языке.
— Мам, я знаю Викторию одиннадцать лет, — сказала я, застёгивая молнию. — За одиннадцать лет взрослый человек вполне может научиться думать, прежде чем говорить. Просто она не считает нужным. А вы не считаете нужным её остановить. Вот и всё.
— Не уходи, пожалуйста. Ты же весь вечер испортишь.
Я посмотрела на маму. Ей уже семьдесят два. Шестнадцать лет она живёт без папы. Всю жизнь отработала бухгалтером на местном хлебозаводе, аккуратно сводила цифры, хранила квитанции, знала наизусть даты выплат и авансов. Когда папы не стало, она сказала: «Теперь у меня только вы с Дмитрием». И она действительно изо всех сил пыталась сохранить нас семьёй. Собирала нас на дни рождения, звала на Новый год, варила холодец, пекла свои пироги, заранее обзванивала каждого: «В субботу жду, не опаздывайте». Ей хотелось, чтобы мы держались вместе.
Только я не могла ради этого семейного мира сидеть за столом и улыбаться женщине, которая только что выставила меня одинокой, жалкой и неполноценной.
— Мам, прости. Я поеду. Пироги правда замечательные.
Я надела обувь. Дверь открыла сама: замок там всегда заедал, нужно было одновременно потянуть створку на себя и провернуть ключ. Я делала это столько раз, что руки сработали сами.
Когда я уже выходила, из комнаты донёсся голос Виктории:
— Вот видите. Сразу обиделась. Я же говорила — слишком чувствительная.
Я даже не повернула головы.
Машину я купила четыре года назад. Не новую — с пробегом, тёмно-серый седан без лишнего блеска, зато надёжный. Оформляла кредит, но закрыла его раньше срока, за два с половиной года. Помню, когда делала страховку, менеджер привычно спросил:
— Супруга вписываем?
— Супруга нет, — ответила я.
Он просто кивнул и перешёл к следующему пункту. Без удивления, без сочувствия. Обычная анкета, обычный вопрос.
Сев в машину, я не сразу повернула ключ. Некоторое время просто сидела за рулём и смотрела на мамин двор. Панельная девятиэтажка, построенная в девяностом году. Детская горка, три лавочки, старый тополь у проезда. Жильцы каждый год требуют его спилить, обслуживающая организация каждый год обещает включить работы в план. Я знаю этот тополь. Знаю, куда уходят его корни и насколько близко они подобрались к фундаменту. Знаю, что после спила придётся заниматься отмосткой. Знаю тысячи таких мелочей, благодаря которым дома остаются пригодными для жизни, трубы не рвутся в мороз, а люди зимой не сидят в холодных квартирах.
Я не просто «живу работой». Я хороший специалист. Профессионал, который понимает, за что отвечает.
Но для Виктории всё это ничего не значило. В её мире ценность измерялась другим: мужем, детьми, семейными фотографиями, отпуском у моря раз в год, родительскими собраниями, утренниками, школьной формой, которую покупают в августе. Это была её система координат. Всё, чем она обладала, становилось мерилом для остальных. И по этой линейке я у неё не проходила. Значит, в её глазах я была пустым местом.
Я завела двигатель и поехала домой.
Моя квартира — двухкомнатная. Я купила её восемь лет назад в ипотеку. Первый взнос собирала почти десять лет, с того самого времени, как устроилась в управляющую компанию. Сначала была паспортисткой: тесный кабинет без окна, справки о составе семьи, копии документов, журналы входящей корреспонденции. Потом меня перевели в абонентский отдел. Позже я стала ведущим инженером. Три года назад — заместителем начальника отдела. А теперь меня назначили начальником.
В моём подчинении пять человек: два инженера, техник, сметчик и я сама как руководитель. На нас держится вся техническая документация по жилому фонду. Плановые осмотры, дефектные ведомости, акты выполненных работ, предписания, паспорта готовности к отопительному сезону.
Со стороны — сплошные папки, таблицы и подписи. Бумага за бумагой. Но я-то знала, что за каждой такой бумажкой стоит чья-то жизнь. Пенсионерка из третьего подъезда, у которой батарея едва тёплая. Молодая пара с девятого этажа, где после сильного дождя течёт потолок. Предприниматель, мечтающий перевести помещение на первом этаже в нежилой фонд и открыть мастерскую по ремонту обуви. Для кого-то это формальности, а для меня — ежедневная реальность.
Когда мне позвонила начальница управления, Ольга Викторовна, и сказала: «Марина, я буду подавать твою кандидатуру на должность начальника отдела», — я не испытала ни шока, ни восторга. Я ждала этого разговора. Была к нему готова. Мы ещё полгода назад обсуждали такой вариант, когда прежний начальник собрался на пенсию. Тогда Ольга Викторовна сказала: «Ты и так фактически вытягиваешь весь отдел. Пора закрепить это официально».
Я только кивнула:
— Сделаем.
Без жалости. Без снисходительных улыбок. Без разговоров о том, что мне «повезло». Просто рабочая логика: я даю компании результат, компания платит мне зарплату и продвигает меня выше. Честный обмен.
Дома меня встретила тишина, в которой наконец можно было выдохнуть.