На шесть часов в день, за наш с Андреем счёт, чтобы у вас хотя бы появлялась возможность выдохнуть. Есть и третий путь: вы поступаете так, как считаете нужным, и оформляете его в муниципальное учреждение, где, думаю, вы сами прекрасно представляете, какие порядки. Решать вам. Но варианта, при котором всё просто сбрасывается на нас, не существует.
— Ты… ты не можешь так… — едва слышно выговорила Татьяна Сергеевна.
— Могу, когда речь идёт о моей семье, — жёстко ответила Галина. — Через три недели приезжает моя дочь. И она не будет жить в квартире, где день и ночь находится тяжёлый лежачий больной, который ей, по сути, чужой. Это не бессердечие, Татьяна Сергеевна. Это границы. Поговорите с Андреем, подумайте. У вас есть три дня.
Она отключила звонок и ещё несколько секунд стояла, не двигаясь. Пальцы мелко подрагивали, будто после долгого холода. Галине было мерзко от самой себя, словно она только что сказала что-то недопустимое. Но где-то внутри, под этим стыдом и тревогой, жила твёрдая уверенность: стоит ей сейчас отступить — и снежный ком покатится дальше, сметая всё на пути.
Сначала дядя Виталий. Потом, не дай Бог, сама Татьяна Сергеевна, которая с возрастом однажды решит, что дети обязаны бросить свою жизнь к её ногам. Галина не желала соглашаться на такую судьбу. Не для себя, не для Андрея, не для дочери.
Андрей всё это время стоял в дверном проёме. Он слышал разговор от начала до конца и теперь смотрел на жену так, будто одновременно испугался её и восхитился.
— Ты правда… вот так с ней говорила? — растерянно спросил он.
— А как, по-твоему, я должна была? Умолять и кланяться? — Галина резко обернулась. — Андрей, она бы нас просто перемолола. Ты сам был готов взять на себя Виталия? Мыть его? Переворачивать? Слушать ночные крики? Терпеть, когда он перестанет узнавать тебя, меня, вообще кого-либо?
Андрей побледнел. Видимо, впервые он представил всё не как абстрактную семейную обязанность, а как реальную жизнь. Он — программист, работающий из дома. За стеной — дядя Виталий, который кричит, зовёт кого-то, требует, путается в словах. Галина, всё более измученная, злая, с потухшими глазами. Дочь, которой неловко приводить подруг в квартиру, где постоянно пахнет лекарствами, влажными салфетками и больницей.
— Нет, — наконец произнёс он почти шёпотом. — Я бы не смог.
— Тогда не суди меня, — тихо сказала она.
Через два дня Татьяна Сергеевна позвонила сама. Голос у неё звучал глухо и устало, но уже без прежней истерики. Она согласилась на первый вариант — пансионат.
Галина выполнила обещание. Они с Андреем нашли приличное место: частное отделение при больнице, где были уход, наблюдение врачей и элементарная реабилитация. Расходы разделили пополам, как и договаривались.
Когда Виталия Дмитриевича забирала машина социальной службы, Татьяна Сергеевна вышла на крыльцо и долго стояла, закутавшись в платок. Она не рыдала, не причитала — просто смотрела на Галину. Но в этом взгляде появилось что-то новое, колючее и обиженное.
— Ты жестокая, Галина, — сказала она, не отводя глаз.
— Нет, — спокойно ответила невестка и осторожно взяла её за руку. — Я честная. Вы бы не выдержали. Мы тоже. А он мучился бы рядом со всеми нами. Там есть врачи, есть уход, есть люди, которые умеют с этим справляться. Ему там будет спокойнее. А вам надо жить дальше. Вы заслужили хотя бы немного тишины.
Татьяна Сергеевна всхлипнула. В эту секунду стало видно, насколько она устала: быть сильной, изображать жертвенность, тащить на себе ношу, которую сама же взвалила ради чужого одобрения и страха перед разговорами.
— Пойдём, мам, — мягко сказал Андрей, обнимая её за плечи. — Чаю попьём. С пирожками.
Галина слабо улыбнулась. Она понимала: многие родственники, особенно тётки со стороны покойного свёкра, обязательно осудят её. Скажут: «Невестка — гадюка», «Не позволила мужу родного человека забрать», «Свекровь до слёз довела».
Но Галина давно перестала принимать близко к сердцу мнение тех, кто ни разу не провёл ночь у кровати лежачего больного, не менял подгузники взрослому мужчине и не слушал бессвязные крики в три часа ночи.