— А вместо этого прозвучало требование: или вы забираете его к себе, или я сдаю его в казенное учреждение. Ты правда не видишь, насколько это разные вещи?
Андрей ничего не ответил. Возразить было трудно: слова Галины попадали точно в больное место. Но и мать он слышал — ее всхлипы в телефоне, сбивчивые признания, что ей стыдно, что она больше не выдерживает. Внутри у него словно столкнулись две правды: материнская и семейная, та, что была рядом с ним каждый день.
— Галина, давай хотя бы спокойно все взвесим, — наконец произнес он. — Может, сиделку нанять? Скинуться пополам?
— На что, Андрей? — Галина посмотрела на него устало, без злости, но очень твердо. — У меня заработок зависит от сезона. Твоя зарплата почти полностью уходит на ипотеку, бытовые расходы и нашу дочь, когда она приезжает на каникулы. У нас нет свободных сорока тысяч гривен каждый месяц на круглосуточный присмотр. И ты не забывай: у Виталия Дмитриевича деменция. Это не человек, которому нужно просто подать чай и поменять постель. Сиделки начнут разбегаться одна за другой, и через месяц вся эта история снова свалится на нас. Это не на неделю и не на два месяца. Это может растянуться на годы. А может, и на десять лет.
— Но мама…
— Твоя мама сама выбрала этот путь, — перебила его Галина. Она поднялась со стула, подошла к окну и какое-то время смотрела в темное стекло, будто там можно было найти готовый ответ. — Она взрослая, дееспособная женщина. С самого начала могла отказаться. Могла искать пансионат, где за ним ухаживали бы специалисты. Могла честно признать, что не справится. Но ей захотелось выглядеть благородной. Только благородство, Андрей, — это не красивые слова перед родней. Это ежедневная тяжелая работа, без выходных и аплодисментов.
Утром Галина сама набрала номер Татьяны Сергеевны. Она прекрасно понимала: Андрей не выдержит разговора с матерью. Приедет, увидит ее заплаканное лицо, услышит дрожащий голос — и уже через час будет переносить вещи Виталия Дмитриевича в багажник своего универсала.
— Добрый день, Татьяна Сергеевна, — произнесла Галина ровно, когда в трубке послышалось тяжелое, будто сдавленное дыхание свекрови.
— Галина… — голос Татьяны Сергеевны сразу сорвался. — Ты ведь понимаешь, я…
— Понимаю. Андрей мне все рассказал. Но сейчас я прошу вас просто выслушать меня до конца.
— Что тут еще слушать? — почти вскрикнула та. — Я с ним здесь сама скоро слягу!
— Сляжете? — спокойно переспросила Галина. — А кто поставил вас в это положение? Я серьезно спрашиваю: кто? Вы сами говорили, что это долг перед памятью. Вы сами отказались, когда я предлагала помогать с готовкой и уборкой. Вы сами начали строить из себя страдалицу. А теперь, когда оказалось, что страдание не заканчивается через неделю, вы решили назначить на эту роль меня?
— Галина! Да как у тебя язык поворачивается! — Татьяна Сергеевна сорвалась на крик. — Я ради вас же старалась! Чтобы никто не сказал, будто я бросила родного человека! Чтобы люди пальцем не тыкали!
— Значит, дело в людях, — в голосе Галины мелькнула горькая усмешка. — В соседях, дальних родственницах и чужом мнении. А моя жизнь, мое здоровье, моя работа, мой брак с вашим сыном — это, выходит, неважные мелочи? Нет, Татьяна Сергеевна. Я не позволю вам так поступить. Виталия Дмитриевича к себе я не заберу. Это решение приняли вы, и ответственность за него тоже ваша. Но бросать вас одну я не собираюсь. Поэтому слушайте внимательно.
На другом конце провода стало тихо. В этом молчании смешались обида, злость, растерянность и, кажется, едва заметное облегчение: Галина говорила не как человек, который просто отмахивается, а как тот, кто действительно предлагает выход.
— Я уже посмотрела варианты государственных пансионатов для лежачих больных, — продолжила она. — В одном месте сейчас есть свободные места. Мы с Андреем готовы оплачивать половину суммы, если вторую половину будете вносить вы. Приезжать станем, как и раньше, раз в две недели. Если же вы откажетесь от пансионата и будете настаивать, чтобы он оставался у вас дома, тогда мы оплатим сиделку на часть дня.