Там, где прежде красовался сервант с хрусталем, теперь теснилась медицинская кровать с высокими бортиками. На ней неподвижно лежал Виталий Дмитриевич — крупный, тяжелый, совершенно беспомощный человек, от которого осталась только оболочка прежнего хозяина дома.
Лицо у него тянуло набок. Говорить он почти не мог: вместо слов вырывалось глухое мычание, а временами — резкие, бессмысленные обрывки фраз. От этих выкриков он сам вздрагивал и испуганно косился по сторонам.
Татьяна Сергеевна тоже стала неузнаваемой. Она резко похудела, под глазами залегли темные мешки, а на руках, когда-то безупречно ухоженных, проступили красные раздраженные пятна — то ли от бесконечной стирки, то ли от воды и моющих средств. Голос у нее сделался жестким, почти железным.
— Андрей, приподними его, я сейчас белье перестелю. Да не так, Господи, не так! Голову держи, голову! Ты разве не видишь, что ему больно?
Андрей молча подчинялся. Он надрывался, пытаясь повернуть и приподнять неподъемное тело дяди, а Татьяна Сергеевна быстро, сноровисто, но с каким-то злым, окаменевшим выражением лица меняла простыни.
Галина стояла у порога и чувствовала себя чужой в этой душной, тяжелой комнате. Она тихо предложила помочь: вымыть пол, сбегать в магазин, приготовить что-нибудь. Но свекровь тут же отрезала:
— Спасибо, Галина, не нужно. Я сама. Я обязана сама.
«Обязана», — про себя повторила Галина. — «Слышишь, Андрей? Сейчас она играет в подвиг. Ей важно быть той, кто выдержит все».
Только уже спустя месяц от этого героического запала почти ничего не осталось. Звонки Андрею стали не редкостью, а ежедневным ритуалом.
Поначалу Татьяна Сергеевна жаловалась, что рядом нет нормальной аптеки. Потом — что подгузники для взрослых стоят безумно дорого. Затем начались рассказы о ночах без сна.
— Андрей, он не спит! Он всю ночь кричит, зовет маму, которой сорок лет как нет на свете! Я не выдерживаю, у меня давление скачет!
Андрей слушал эти бесконечные жалобы, тяжело вздыхал и виновато поглядывал на Галину. Она не отвечала ни словом, но ее молчание звучало куда громче любых упреков.
Развязка наступила через полтора месяца. Был воскресный вечер. Они только вернулись от Татьяны Сергеевны, и Галина, вымотанная запахом лекарств, духотой больничной комнаты и постоянным напряжением, налила себе чай. Потом открыла ноутбук — хотела просто проверить почту и хоть на несколько минут отвлечься.
Андрей сидел в кресле неподвижно, уставившись перед собой.
Телефон зазвонил внезапно. Галина дернулась, словно от удара. Андрей посмотрел на экран, помедлил, но все-таки ответил.
— Мам, привет. Что случилось?
Он слушал долго. Галина наблюдала, как меняется его лицо: сперва тревога, потом растерянность, затем настоящий страх.
— Мам, подожди, — тихо произнес он. — Ты о чем вообще? Так нельзя. Мы же не можем просто… Мам!
Он отключил звонок и несколько секунд смотрел на телефон так, будто тот обжег ему ладонь.
— Ну? — спросила Галина, хотя уже заранее понимала, что услышит.
Андрей сглотнул.
— Она сказала… что больше не справляется. Что сердце у нее не выдерживает. И если мы не заберем дядю Виталия к себе, она завтра же оформит его в дом престарелых.
Галина медленно опустила чашку на стол. Внутри у нее стало ледяно. И не от жалости к Виталию Дмитриевичу, а от ясного, неприятного понимания: их загнали в угол.
— То есть, — отчетливо произнесла она, — сначала она сама взяла на себя эту роль, громко заявила про долг и совесть, а теперь, когда выяснилось, что это не красивая медаль, а непосильная ноша, решила переложить все на нас? Под видом «я больше не могу»?
— Галина, он же родственник…
— Он твой родственник, Андрей. Я видела его всего несколько раз в жизни. Но сейчас дело даже не в этом. Дело в том, как именно это преподносят. Это не просьба и не нормальный человеческий разговор: «Дети, помогите, я больше не справляюсь».