Галина привыкла думать о себе как о женщине с характером. Решительности ей было не занимать, хотя умение произносить короткое «нет» так, чтобы у человека напротив сразу пропадало желание спорить, давалось ей не всегда.
Однажды именно эта твердость помогла ей не влезть в неподъемную ипотеку, на которую ее настойчиво уговаривал бывший муж. Тогда Галина удержалась, не поддалась ни на уговоры, ни на красивые обещания — и потом не раз благодарила себя за это.
Андрей, напротив, был человеком мягким, уступчивым, порой даже слишком. Он легко соглашался, подстраивался, отступал, лишь бы не доводить дело до ссоры. Если бы рядом с ним не было Галины с ее внутренним железным стержнем, он давно жил бы не собственной жизнью, а той, которую за него придумала бы мать.
С Татьяной Сергеевной, свекровью, у Галины со временем установилось осторожное равновесие. Не дружба, не близость, но и не открытая вражда. Они держали дистанцию, разговаривали вежливо, встречались по праздникам за большим семейным столом в старой пятиэтажке на улице Соборной, где хозяйкой безраздельно считалась Татьяна Сергеевна.
Все изменилось в один пасмурный вторник, когда Андрей неожиданно вернулся домой раньше обычного.
Галина, работавшая дома дизайнером на фрилансе, услышала, как в замке долго и неловко скребет ключ. Она отложила планшет, поднялась из-за стола и вышла в коридор.
Андрей стоял у двери, переминаясь, будто провинившийся подросток. Лицо у него было серым, потерянным, глаза бегали.
— Андрей, что произошло? — Галина внимательно посмотрела на него. — С работы выгнали?
— Нет, — он прошел на кухню и тяжело сел на табурет, закрыв лицо ладонями. — Мама звонила.
Галина остановилась у дверного косяка и скрестила руки на груди.
— И что?
— Дядя Виталий… ну, ты помнишь, папин брат. У него инсульт. Сильный. Сейчас он в больнице, но врачи сказали, что один он уже не справится. Левая сторона парализована, почти не двигается, и еще… деменция, похоже, начала быстро прогрессировать, — Андрей поднял на нее влажные, растерянные глаза. — Он же совсем один. Всю жизнь прожил в своем доме в Умани, а теперь…
— А теперь твоя мама решила забрать его к себе? — в голосе Галины прозвучал холодный металл.
— Да. Она говорит, что обязана так поступить ради памяти отца. Виталий — его родной брат, последний из их семьи. Мама не может отдать его в интернат.
Галина не ответила сразу. Она помнила дядю Виталию. Высокий, сутулый, с постоянно влажными глазами, он на семейных застольях обычно садился где-нибудь в углу, пил чай с вареньем и негромко рассказывал одно и то же: то о войне, на которой никогда не был, то о заводах, где уже много лет не работал.
Она знала и другое: за последнее десятилетие он превратился в тяжелого, раздражительного старика, с которым соседи едва уживались. И теперь Татьяна Сергеевна, женщина шестидесяти пяти лет, еще бодрая, но уже заметно уставшая от жизни, решила взвалить эту ношу на себя.
— Что ж, — ровно произнесла Галина, — поступок почти героический. Посмотрим, надолго ли ее хватит.
Тогда Галина не уловила самого важного. Ей и в голову не пришло, что Татьяна Сергеевна вовсе не собиралась справляться с этой бедой в одиночку.
Первые две недели после выписки Виталия Дмитриевича они с Андреем ездили к свекрови на улицу Соборную каждые выходные.
То, что открывалось им за дверью квартиры, сжимало сердце, но Галина изо всех сил старалась не показывать лишних чувств.
Жилье, которое раньше блестело почти больничной чистотой, теперь насквозь пропиталось запахом лекарств, мочи и резкой дезинфекции. Особенно страшно было заходить в бывшую комнату ее мужа.