— На чём именно, Андрей? — я чуть склонила голову. — На нашей древней машине, у которой вчера прямо во дворе глушитель отвалился?
Виктория заметно подобралась, лицо у неё стало жёстким.
— Марина, машина здесь вообще при чём? — выдавила она сквозь зубы. — Мы сейчас про дачу говорим.
— Вот как раз про неё, Виктория Сергеевна.
Я спокойно сунула руку в карман и вынула сложенный в четыре раза листок. Ту самую распечатку с фотографиями, которую нашла в бардачке. Разгладила бумагу ладонью и положила на скатерть, почти вплотную к тарелке.
— Потому что эта чудесная дача оплачена нашим первоначальным взносом. Тем самым, который мы копили на нормальную машину.
Я посмотрела на Андрея.
— Триста пятьдесят тысяч. Деньги, которые я, как последняя наивная дурочка, откладывала месяцами, урезая себе всё подряд.
За столом будто воздух закончился. Все замерли.
Слышно было только, как где-то на кухне ровно и упрямо гудит холодильник.
— Это… это просто взаймы! — наконец сорвался Андрей на тонкий, жалкий голос. — Она вернёт, Марин! Я же хотел помочь…
— Вернёт? — я усмехнулась, и Виктория невольно дёрнулась. — Интересно, из чего? Из алиментов в десять тысяч? Или из своей зарплаты в тридцать?
Я повернулась к мужу уже без улыбки.
— Ты не взял в долг, Андрей Игоревич. Ты украл. У меня. У моего труда, у моих бессонных смен, у моего отдыха и у наших планов.
— Да как у тебя язык поворачивается! — взвыла Тамара Павловна, прижимая ладони к груди. — Это его сестра! Родная кровь!
— Тебе для чужого ребёнка денег жалко? Деньги ещё заработаются!
— Вот и прекрасно, — холодно сказала я. — Зарабатывайте. Раз уж у вас теперь такая обеспеченная семья землевладельцев.
Я отодвинула стул и поднялась.
— Ешьте, дорогие гости. Буженина остывает.
Потом посмотрела на Андрея:
— А ты, как поужинаешь, собери вещи. У вас же теперь есть замечательная дача в Сосновке. Воздух свежий, природа, тишина.
Я сделала паузу.
— Вот там и поживёшь, пока сестра будет возвращать долг.
Я развернулась и ушла в спальню. За спиной тут же зашуршали возмущённые голоса: Тамара Павловна ахала, Виктория шипела что-то злое, Андрей пытался оправдываться. Но мне было уже всё равно.
Утром он ушёл. Громко хлопнул входной дверью и унёс с собой две спортивные сумки.
Я в тот же день отправилась в банк.
Все деньги, которые ещё оставались на моём счёте, — почти всё, что уцелело от наших накоплений, — я перевела на депозит. Такой, куда Андрей доступа не имел и уже не получит.
А после банка я зашла в обувной магазин.
И купила себе сапоги. Самые красивые. Самые дорогие. Итальянские. Не по акции, не с распродажи, не «потом, когда будет можно». Просто потому, что теперь я могла решить так сама.
Через неделю Андрей позвонил. Голос у него был уже не уверенный, не хозяйский, а какой-то помятый и усталый.
— Марин… там за дачу остаток внести нужно. Виктория рассчитывала, что я помогу.
— Ну помогай, — ответила я спокойно. — Ты же родная кровь.
— У меня нет таких денег.
— А у меня есть. Только теперь это мои деньги.
Потом звонила Тамара Павловна. Долго объясняла, что в семье принято выручать друг друга, что нельзя бросать близких в трудный момент.
Я даже не стала спорить.
— Разумеется, семья должна помогать. Вот пусть ваша семья теперь и спасает вашу Викторию. Я из этого источника уже достаточно напилась.
Дачу Виктория в итоге так и не купила. Остаток суммы она внести не смогла, задаток пропал, а продавец ждать дальше отказался.
Андрей снова остался со своей старой машиной. Тамара Павловна — с бесконечными разговорами о совести и родной крови.
А я осталась со своим депозитом и новыми сапогами.
В конце концов каждому досталось своё: им — их родственная святость, мне — здравый смысл.