Валентине Ивановне было шестьдесят семь — она была старше Марины ровно на семь лет.
Постепенно эти приезды перестали быть чем-то случайным. Сначала все собирались у Марины раз в месяц, потом уже дважды, а через какое-то время почти каждые выходные — если только погода не портилась и дождь не размывал дорогу.
Ольга с Андреем приезжали на его серебристой иномарке. Валентину Ивановну они забирали из города: сначала ехали минут сорок по трассе, а потом ещё около десяти тряслись по грунтовке до дачного посёлка.
Марина выходила к калитке заранее. Улыбалась, обнимала дочь, здоровалась с зятем:
— Привет, Андрей. Как доехали?
Валентина Ивановна выбиралась с переднего сиденья. Садилась она всегда только впереди — объясняла это больными коленями. Выйдя из машины, бодро оглядывалась и говорила:
— Мариночка, ну как ты тут одна? Не соскучилась?
Веранда у Марины была просторная, около пятнадцати метров, вся в стекле, с дверью прямо в сад. Там помещались старенький диван, стол, два кресла и телевизор, который уверенно показывал всего три канала — антенна ловила кое-как.
Валентина Ивановна сразу устраивалась в кресле у окна.
— Мне тут светлее, вязать удобнее, — объясняла она, хотя никто и не спорил.
Андрей обычно падал на диван, доставал телефон и надолго погружался в экран. Ольга уходила на кухню к матери — помогать с обедом.
Марина готовила обстоятельно: суп, что-нибудь на второе, компот из сухофруктов. Валентина Ивановна к плите не подходила, но без замечаний не обходилось.
— Марин, в суп бы корешок петрушки положить, совсем другой вкус будет.
Или:
— Смотри, компот не пересласти. Сладкое потом пить невозможно.
Марина молча кивала. Положить в кастрюлю корень петрушки ей было нетрудно.
По субботам вечером все собирались пить чай. Андрей рассказывал о работе: о моторах, о клиентах, которые по три года не меняют масло, а потом приезжают и удивляются, почему под капотом что-то стучит. Валентина Ивановна вспоминала автобазу, диспетчерскую, свою молодость и то, как раньше люди работали «по-настоящему». Ольга больше слушала и лишь изредка вставляла пару слов.
Марина разливала чай по чашкам. Часам к десяти Андрей начинал клевать носом в кресле, Валентина Ивановна складывала вязание в сумку, и все постепенно расходились спать.
Гостям Марина стелила наверху, в комнате на втором этаже. Там стояла двуспальная кровать и раскладушка. В воскресенье с утра она снова шла на кухню: завтрак, потом обед. После обеда Ольга с Андреем увозили Валентину Ивановну обратно, а Марина оставалась одна — перемывала посуду, подметала веранду, застирывала полотенца и под вечер садилась на крыльцо смотреть, как солнце садится за деревья.
Так прошло пять лет.
Однажды, уже на третий год этих постоянных визитов, Марина всё-таки попыталась осторожно поговорить с Ольгой.
— Оль, скажи… Валентина Ивановна теперь каждые выходные будет приезжать? Я, если честно, устаю. Готовка, уборка, постель, посуда…
Ольга посмотрела на мать виновато, но развела руками:
— Мам, ну как иначе? Андрей не может оставлять её одну. Она всю неделю в квартире сидит, почти никуда не выходит. Ей же тоже воздух нужен. Ты ведь понимаешь.
Марина понимала. Или заставила себя понять. И больше эту тему не поднимала.
В прошлом году случилась история с клубникой. Марина высадила новый сорт — ранний, крупный, очень хвалёный. Три грядки, двадцать кустов. Она удобряла землю, поливала, рыхлила, следила за каждым листиком. К середине июня ягоды налились — красные, ароматные, сладкие. Марина собирала их в миску и уже прикидывала, сколько банок варенья получится закрыть на зиму.
В одну субботу Валентина Ивановна вышла в сад с кружкой в руке. Вернулась минут через тридцать — кружка была полна клубники.
— Ой, Марин, какая же у тебя ягода вкусная! Просто объедение. Я тут немного набрала, ты не против?
Марина, конечно, сказала, что не против.
На следующий день Валентина Ивановна снова пошла «немножко набрать». Через неделю повторилось то же самое. В итоге вместо шести банок варенья Марина закрыла только две.
Валентина Ивановна, узнав об этом, лишь махнула рукой:
— Ничего страшного. На будущий год побольше посадишь.
Марина действительно посадила больше. Но внутри после той клубники что-то тихо треснуло.
С тех пор она стала обращать внимание на вещи, которые раньше пропускала мимо. Валентина Ивановна привозила с собой свой чай, но сахар брала Маринин. Полотенца после гостей пахли не её домом, а чужим мылом. Андрей как-то помогал чинить крышу и оставил на чердаке грязные рабочие перчатки и пустую бутылку из-под лимонада.
И ещё Марина заметила: Ольга больше не спрашивала, можно ли им приехать. Теперь звонок звучал иначе:
— Мам, мы в субботу будем.
Это уже не было просьбой. Это было сообщение о принятом решении.
В мае Марина, как всегда, открыла дачный сезон. Перекопала грядки, посадила редис, отмыла после зимы веранду. В пятницу позвонила Ольга:
— Мам, завтра приедем. Андрей свою маму тоже повезёт.
— Хорошо, — ответила Марина.
В субботу она поднялась в семь утра. Приняла душ, сварила кашу, спокойно выпила чай. К девяти прибрала веранду, накинула на диван плед, поставила на стол вазу с первыми нарциссами — ярко-жёлтыми, только что с клумбы.
Около десяти со стороны дороги послышался знакомый шум мотора. Марина вышла на крыльцо.
Машина остановилась у калитки. Хлопнула одна дверца, затем вторая. Марина нахмурилась: обычно дверей хлопало три. Она присмотрелась. Из машины вышли Ольга и Андрей. Валентины Ивановны с ними не было.
Ольга подошла к калитке и открыла её сама — днём Марина никогда не запирала замок, только на ночь. Лицо у дочери было растерянным, будто она заранее подбирала слова и всё равно не знала, с чего начать.
