Она дергала вещи с полок резкими, почти яростными движениями и бросала их в раскрытые сумки так, словно каждая брошенная кофта могла стать доказательством ее правоты.
Екатерина молча разбирала детские ползунки и кофточки, аккуратно складывая их в отдельный пакет. Она старалась не встречаться взглядом с Валерией, но та, конечно, заметила это и не удержалась.
— Вот, значит, как все заканчивается, — зло сказала Валерия. — Дружили столько лет, а теперь ты выставляешь меня с маленьким ребенком за дверь.
— Я не выставляю тебя неизвестно куда, — тихо произнесла Екатерина, выравнивая стопку распашонок. — Ты едешь к своей матери. У тебя будет билет, немного денег на первое время и все вещи Артёма. В том числе те, которые мы покупали ему последние месяцы.
— Мать меня не пустит!
— Это уже ваш с ней разговор, — ответила Екатерина.
В ее голосе не было ни злорадства, ни желания ранить в ответ. Только вымотанная до предела усталость человека, который слишком долго уступал, оправдывал, терпел — и в какой-то момент просто остановился.
Дмитрий весь день занимался тем, что нужно было сделать без лишних разговоров. Заранее вызвал машину, договорился с водителем, съездил на вокзал и взял билет на вечерний поезд до небольшого поселка, откуда была родом Валерия. Вернулся он не с пустыми руками: по дороге зашел в маленькую булочную возле дома и купил коробку свежей домашней выпечки. Эта странная привычка — приносить что-нибудь вкусное, когда в жизни становилось особенно тяжело, — тянулась у него еще с детских лет.
К вечеру имущество Валерии уместилось в две набитые сумки и детскую коляску. Она стояла в прихожей с притихшим Артёмом на руках и смотрела на Екатерину таким взглядом, в котором невозможно было разобрать что-то одно. Там была обида, злость, растерянность — и, возможно, первый испуг человека, внезапно понявшего, что прежний порядок вещей закончился.
— Прощай, Екатерина, — наконец сказала она, отводя глаза. — Никогда бы не подумала, что ты на такое способна.
— Я не стала другой, — спокойно ответила Екатерина. — Просто раньше я не умела защищать себя. Теперь, видимо, научилась.
Дмитрий без слов поднял самые тяжелые сумки и вынес их вниз, к машине, которая уже ждала у подъезда. Валерия пошла следом. Она не оглянулась. Только толкала перед собой коляску и крепче прижимала к себе сына.
До вокзала они добрались в полном молчании. Дмитрий сидел впереди, рядом с водителем, и лишь изредка смотрел в зеркало. В отражении он видел Валерию: она держала Артёма на руках и смотрела в темное окно так, будто за стеклом не было ни улиц, ни фонарей, ни людей.
На перроне дул сырой, неприятный ветер. Апрельский вечер еще хранил в себе остатки зимнего холода, и от этого ожидание поезда казалось особенно долгим. Дмитрий помог занести сумки в вагон, показал билет проводнице, потом вернулся к Валерии, которая стояла на платформе рядом с коляской.
— Здесь деньги, чтобы продержаться первое время, пока ты все устроишь, — сказал он и протянул ей конверт. — На этом наша помощь заканчивается. Больше мы не сможем и не будем.
Валерия взяла конверт. Ни «спасибо», ни даже короткого кивка. Только на секунду в ее лице мелькнуло что-то похожее на раскаяние, но оно тут же исчезло под привычной маской обиженного человека.
— Передай Екатерине, — вдруг сказала она тише, чем говорила весь день, — что я не хотела так… Не со зла. Просто тогда мне правда было некуда идти.
— Передам, — коротко ответил Дмитрий.
Поезд тронулся примерно через десять минут. Дмитрий остался стоять на платформе и смотрел вслед последнему вагону, пока красные огни не растворились за поворотом. Никакой радости он не почувствовал. Даже облегчение пришло не сразу. Было только тяжелое, глухое изнеможение — как у человека, который долго нес непосильный груз и наконец позволил себе поставить его на землю.
Домой он вернулся почти к десяти вечера. Екатерина открыла дверь сразу, будто ждала его у прихожей. Дмитрий с первого взгляда понял, что она плакала: глаза были красные, нос тоже. Но это не было выражением настоящего горя. Скорее на ее лице читалось то странное облегчение, которое приходит после долгого напряжения и пугает не меньше слез.
Квартира встретила его тишиной, почти непривычной. Впервые за семь месяцев не доносился детский плач, не звучали чужие разговоры по телефону из комнаты, не висел в коридоре запах посторонних духов.
Кот Марк вышел навстречу хозяину, лениво потянулся после сна и потерся о его ноги. Он мурлыкал негромко, но так уверенно, будто тоже понял: дом снова стал их домом.
— Как она? — спросила Екатерина, забирая у Дмитрия пакет с выпечкой.
— Уехала, — ответил он, снимая куртку и вешая ее на привычный крючок. — Просила передать, что все было не со зла.
Екатерина только кивнула. Ничего не сказала. Прошла на кухню, поставила чайник. Пальцы у нее все еще чуть подрагивали, но это была уже не та дрожь, что появлялась в последние недели от бессилия и внутренней пустоты. Теперь это было скорее эхо пережитого дня, остаток напряжения, которое медленно отпускало.
Марк запрыгнул на подоконник, на свое старое место, где раньше любил дремать по вечерам, и уставился в темное стекло. За окном начинал моросить мелкий апрельский дождь.
Дмитрий открыл коробку, достал еще теплые пирожки с вишней и переложил их на тарелку. Кухня наполнилась простым, домашним запахом — тем самым, который невозможно купить вместе с выпечкой, если в доме совсем нет покоя. Но сейчас покой понемногу возвращался.
Екатерина села напротив мужа, обхватила ладонями кружку с горячим чаем и долго смотрела на него, будто собиралась с силами для вопроса.
— Дима, мне страшно, что я поступила жестоко, — тихо призналась она. — А если ей и правда некуда будет податься? Если мать не пустит ее с Артёмом?
Дмитрий не ответил сразу. Он смотрел на пирожок в своей руке, от которого поднимался легкий пар.
— Мы отдали ей семь месяцев своей жизни, Катя, — наконец сказал он. — Семь месяцев нашего дома, наших сил, наших денег, нашей еды, нашего спокойствия. Этого достаточно. Мы не обязаны отдавать себя без остатка.
— Я понимаю, — прошептала она. — Но мне все равно ее жаль. Даже после всего, что было. Понимаешь?
— Понимаю, — кивнул Дмитрий. — Ты такая и есть. Наверное, в тебе это никогда не исчезнет.
Он протянул руку через стол и осторожно накрыл ее пальцы своей ладонью. Ее руки были холодными — от пережитого волнения, от слез, от долгого дня.
— Но теперь ты умеешь не только жалеть, — добавил он мягко. — Теперь ты можешь сказать «нет», когда иначе уже нельзя. И это тоже нужно уметь.
Екатерина слабо улыбнулась. Улыбка вышла усталой, но настоящей. Не натянутой, не вымученной, не той, которой она последние месяцы пыталась сгладить чужое недовольство.
За окном дождь становился сильнее. Капли стучали по подоконнику, где сидел Марк и наблюдал за ними с невозмутимым кошачьим спокойствием. В квартире снова пахло вишневыми пирожками, чаем и едва уловимо — машинным маслом от рабочей куртки Дмитрия, оставленной в прихожей.
Так закончилась эта обычная жизненная история, одна из тех, что часто происходят за закрытыми дверями чужих квартир и редко бывают понятны посторонним до конца. Для Екатерины и Дмитрия она завершилась без громких обвинений, без победных слов и без окончательного ответа, кто был прав, а кто виноват. Просто в их дом вернулась тишина. Та самая, которая должна была принадлежать им с самого начала.
Екатерина сделала небольшой глоток уже остывающего чая и посмотрела в окно. За дождевой пеленой расплывались огни соседних домов.
— Как думаешь, она когда-нибудь напишет? — спросила она негромко. — Просто узнать, как мы… Или хотя бы сказать, что у них все нормально.
Дмитрий пожал плечами и доел пирожок.
— Не знаю, Катя. Может, напишет. А может, нет.
— А если напишет, что мы ей ответим?
Он внимательно посмотрел на жену, потом перевел взгляд на Марка, который уже дремал на подоконнике, и снова посмотрел на нее.
— Решим, когда это случится, — сказал он просто. — Но точно не сегодня.