После смены я поехала не домой и не к Владимиру выяснять отношения, а прямо к Наталье на работу. С Владимиром я уже пыталась говорить, и результат был такой, будто я обращалась к стене.
Гипермаркет стоял почти на окраине города. До него ходила двадцать седьмая маршрутка, в которой всю дорогу надрывалось радио: какая-то певица тянула про любовь и вокзал. Наталья спустилась ко мне на фудкорт на втором этаже. На ней была рабочая жилетка и бейджик с именем «Наталья», а ниже, непонятно зачем, фраза: «Рада помочь». На весь разговор у неё оставалось ровно двадцать минут перерыва.
– Будешь что-нибудь брать? – спросила я.
– У меня своё. – Она достала из сумки пластиковый контейнер. Внутри лежала гречка и одна котлета, совсем небольшая.
За соседним столиком девчонка лет пятнадцати красила ногти прямо над подносом. Оттуда тянуло ацетоном, и этот резкий запах всё время сбивал меня с мысли.
Я рассказала Наталье, какой вариант придумала. Суббота остаётся за Владимиром: раз он брат и сам дал слово, пусть выполняет. Следующее воскресенье, через неделю, я беру на себя — с обеда и до вечера. А на остальные воскресенья я нашла на OLX студентку из педагогического колледжа. Она сидит с детьми за сто сорок гривен в час, и половину этой суммы я готова оплачивать сама, из своих денег. Я даже объявление распечатала и принесла с собой.
Наталья слушала молча, ковыряя вилкой гречку.
– Ирина, – наконец сказала она. – Владимир мне сказал, что ты сама предложила.
– Что именно я предложила?
– Ну… сидеть с детьми. Он сказал: Ирина скучает, Аня у неё в Полтаве, внуков пока нет, ей только в удовольствие будет. Я ещё переспросила, точно ли это так. А он ответил, что точно, что ты сама просила.
Я не сразу смогла подобрать слова. Аня действительно жила в Полтаве и работала в банке. Внуков у нас и правда пока не было. Только скучала я по своей дочери, а не по чужим детям, которые по субботам в восемь утра топтались у меня в коридоре.
– Я ничего такого не просила, Наталья.
– Я уже поняла. – Она отложила вилку. – Ты не думай, мне самой от этого гадко. Я каждую гривну считаю. Полине нужны сапоги, старые уже давят, она молчит, но я же вижу, как она в них ходит. Андрей платит алименты с официальных семи тысяч двухсот гривен, сама понимаешь, сколько там выходит. А за смены в выходные доплачивают, и за два дня я получаю почти столько же, сколько за неделю уборок.
Она вытерла глаза салфеткой — той самой, которой только что вытирала руки. На щеке у неё прилипла крошка. Я сказала ей об этом. Наталья коротко рассмеялась, некрасиво, через нос.
И вот тут я, если честно, засомневалась. Передо мной сидела женщина, у которой на обед была одна маленькая котлета, а я пыталась отстоять свои воскресенья. Может, я и правда стала чёрствой? Может, надо было просто молча согласиться и сидеть с детьми?
– Давай сделаем, как ты предлагаешь, – сказала Наталья. – Только с Владимиром поговори сама. Я с ним не справляюсь. Он сразу начинает: «Я же для тебя стараюсь».
Её перерыв закончился. Наталья вскочила и убежала, а контейнер с недоеденной гречкой так и остался на столе. Я сунула его в пакет, чтобы потом выбросить, и в итоге забыла этот пакет в маршрутке.
В тот же вечер я снова завела разговор с Владимиром.
– Ты сказал Наталье, будто я сама вызвалась сидеть с детьми.
– Я сказал, что ты не против.
– Я была против уже в тот вечер. Прямо вслух. Вот за этим самым столом.
– Ну вспылила ты, – он недовольно поморщился. – После работы устала, я понимаю. Ты же всё равно по выходным дома. Зачем раздувать из этого катастрофу?
Я положила перед ним распечатанное объявление студентки. Владимир пробежал его глазами и отодвинул лист в сторону.
– Пускать к детям чужого человека? Ты в своём уме?
– Тогда суббота твоя.
Мы спорили, наверное, около часа. Сначала он заявлял, что нормальный мужик с детьми не сидит. Потом вдруг переходил на то, что и так делает для Натальи всё возможное. В конце концов он сдался и буркнул:
– Ладно, суббота моя. Но если что — ты подстрахуешь.
На это его «если что» я тогда внимания не обратила. И очень зря.
В ту субботу я поехала к маме. Это был октябрь. Хотя нет, вру: чуть раньше, потому что листья на тополях возле остановки ещё держались, а к середине октября их там уже почти не оставалось.
Про шторы я узнала не от мамы, а от дяди Петра. Он зашёл к ней якобы за солью, хотя соль у него, я уверена, была. Дядя Пётр и рассказал, что в прошлую субботу мама сама полезла вешать занавески. Стремянка поехала, мама ухватилась за карниз и повисла на нём, пока он не прибежал на её крик. Обошлось: даже синяка не осталось. Мама только махала на него руками и приговаривала:
– Пётр, ну зачем ты это рассказываешь.
Я сидела у неё на кухне и молчала. Если бы я тогда приехала, она бы не полезла на эту стремянку. Всё было именно так, без всяких оправданий.
В три часа дня позвонил Владимир.
– Слушай, ты когда будешь? Дмитрий на трассе встал, у него что-то с генератором. Надо съездить, дёрнуть машину. Забери детей часам к четырём.
– Владимир, я у мамы.
– Ну так приезжай. Ты же всё равно… – Он запнулся. – Сама подумай, человек на трассе стоит.
Я поехала. Мама успела собрать мне с собой банку огурцов и половину яблочного пирога. В автобусе из пакета всю дорогу подтекал сок, прямо мне на колени. Когда я наконец добралась домой, сил спорить уже почти не осталось.