И в ту же секунду меня словно толкнуло воспоминанием: всего год назад я стояла на этом самом месте и смотрела вслед Дмитрию, который уезжал от меня, не оглянувшись. А теперь он сам стоял внизу, у крыльца, и смотрел на меня почти просяще.
Дмитрий поднял голову.
Сначала его взгляд зацепился за ровные ступени. Потом — за свежую краску на наличниках. За подправленный забор. За калитку, которая больше не висела криво на одной петле. А затем он посмотрел мимо меня — туда, где в тёплом кухонном свете был виден стол.
За этим столом сидел мужчина.
Посторонний мужчина.
Для Дмитрия — в его, как он, видно, всё ещё считал, доме. На его месте.
По лицу у него поползли неровные красные пятна.
— Это кто? — спросил он глухо, будто сквозь зубы.
— Алексей, — ответила я ровно. — Сосед. За один этот год он сделал для меня больше, чем ты за всю нашу совместную жизнь. Крыльцо перестелил. Забор укрепил. Калитку починил. А ты, Дмитрий, за столько лет даже до этих ступеней не добрался.
— Я тебе муж! — хрипло выдавил он.
— Был, — отрезала я. — Когда-то был. А потом сел на мотоцикл и уехал. Забрал деньги. Оставил Маньку. Марии наговорил невесть чего. А теперь Виктория выставила тебя за дверь — и ты решил вернуться? Нет. Не выйдет. Это мой дом. И места для тебя здесь больше нет.
Он стоял передо мной, дёргал губами, будто пытался найти хоть какое-то слово, но сказать уже было нечего. За забором тоже наступила тишина. Только я прекрасно знала: вся улица сейчас не дышит, слушает каждую фразу.
— Езжай к матери в Дубровицу, — сказала я наконец. — Она тебя, может, и примет. А я тебе больше никто.
Дмитрий долго не отводил глаз.
И в этот миг я поняла: дошло.
До самого дна дошло.
Он так и стоял посреди двора, худой, помятый, в своей городской куртке, полы которой трепал ветер. И от этого выглядел ещё меньше, ещё несчастнее. Потом молча повернулся, подошёл к мотоциклу и сел.
Завёлся тот не сразу.
Мотор захлёбывался и кашлял почти так же, как сам Дмитрий.
Наконец железяка затарахтела, дёрнулась, выплюнула сизый дым и покатила прочь по улице.
Алексей вышел из кухни на крыльцо и остановился рядом со мной.
Он не произнёс ни слова.
Но мне и не нужно было слов.
Весной с жестяного козырька над крыльцом звонко закапала талая вода. В сарае надрывалась Манька — требовала, чтобы её выпустили к первой зелени.
Дмитрий поселился у матери в Дубровице. Где-то подрабатывал, перебивался чем придётся. Его мотоцикл стоял у забора и понемногу ржавел, словно тоже устал мотаться по чужим дорогам.
Мария начала приезжать ко мне по выходным. То в огороде поможет, то грядки разберёт, то воды наносит. Однажды мы сидели на кухне и перебирали семена, и она вдруг тихо сказала:
— Мам, прости меня. Я тогда не понимала, как всё было на самом деле.
После развода с Дмитрием мы с Алексеем стали жить вместе. А потом расписались.
Деревня ещё долго перемалывала эту историю.
Одни говорили, что я поступила верно: нельзя впускать обратно человека только потому, что ему стало плохо после собственной измены.
Другие вздыхали и качали головами:
— Всё-таки больной. Всё-таки отец её дочери. Хоть бы в сени пустила.
А я и сейчас порой думаю: правильно ли я тогда сделала?
С одной стороны, он предал меня. Бросил, обобрал, унизил, ушёл к другой и вернулся лишь тогда, когда там оказался никому не нужен.
А с другой — жалко.
Только уже не как мужа.
Просто как человека.
Но, наверное, на одной жалости дом не построишь. Особенно если этот дом ты поднимала сама — после того как тебя оставили одну среди холода, протекающей крыши и пустого конверта.