— Не принимайте близко к сердцу.
От этих слов мне словно кипятком плеснуло в затылок.
Внутри всё резко оборвалось, будто под сердцем провал открыли.
Я так вцепилась в дужку ведра, что холодный металл больно впился в кожу. Рыжеволосая уже подняла телефон и, не скрываясь, снимала происходящее.
И тут мир перед глазами стал каким-то неестественно ясным. Чересчур резким. Словно кто-то подкрутил невидимую линзу, и на лице Виктории проступила каждая складочка, каждая тень у губ.
За забором Людмила шумно втянула воздух. Женщины у магазина замолчали разом, будто их кто-то выключил.
А я стояла и повторяла про себя только одно: держись.
Потому что если сейчас сорвусь, начну орать, они уедут с победой. А уже к утру вся деревня будет смаковать, как я у собственной калитки устроила истерику.
Я молча повернулась, зашла в дом и через минуту вынесла старую глиняную миску с трещиной по боку. Дмитрий когда-то привёз её с ярмарки, а в тот же вечер уронил на пол.
— Вот, — сказала я, протягивая её Виктории. — Забирай. Больше его добра здесь нет. Да и быть не может. Его руки в этом доме уже давным-давно ни к чему не прикасались. Ни к стенам, ни к крыше, ни к забору. Он даже крыльцо за всю жизнь не удосужился починить.
Виктория раскрыла рот, но я не позволила ей вклиниться.
— А посуда — моя. Так ему и передай. Пусть тебе хоть золотые горы обещает. Моё при мне и останется.
Миска осталась лежать возле калитки. Виктория так и не наклонилась за ней.
Они молча забрались в машину и укатили.
Людмила поправила на верёвке простыню и негромко произнесла:
— Правильно ты сделала. Честное слово, правильно.
Я смотрела вслед автомобилю и вдруг ясно поняла: страха больше нет.
Никакого.
Осень в тот год подступила рано.
Берёзы за краем деревни начали желтеть ещё до конца лета. Я выкопала картошку, спустила мешки в погреб, закатала последние банки. Двор стоял прибранный, забор держался ровно, возле сарая бодро носились козлята.
Я оглядывала всё это и порой сама не верила, что смогла поднять хозяйство собственными руками.
Ну, не только своими, конечно. Алексей тоже немало помог.
К тому времени он уже почти каждый вечер заходил ко мне. Мы сидели за чаем: он рассказывал о своих пчёлах, я — про Маньку. Иногда между нами надолго воцарялась тишина, но она не давила. Наоборот, была тёплой и живой, как свежий хлеб, только что вынутый из печи.
С ним рядом становилось спокойно. Надёжно. Так бывает лишь возле человека, перед которым не надо оправдываться и объяснять очевидное.
Деревня, само собой, давно всё решила за нас. Хотя решать там было нечего. Просто два уже немолодых человека обнаружили, что вместе им легче дышится, чем каждому по отдельности.
И вот как-то вечером, когда Алексей сидел у меня за столом, со двора донёсся знакомый тарахтящий звук.
Я узнала его сразу.
Тот самый мотоцикл, на котором Дмитрий год назад уехал из этого двора.
Он стоял возле калитки.
Исхудавший, с осунувшимся лицом и впалыми щеками. На нём была городская куртка, совсем не подходящая к погоде, а на ногах — старые стоптанные ботинки. Он кашлял, прикрывая рот ладонью, и хрип рвался из груди тяжёлый, надсадный.
Мотоцикл рядом выглядел не лучше хозяина: крыло погнуто, краска местами облезла, всё какое-то усталое и битое.
— Пусти, мать, — выдавил Дмитрий, сбиваясь на каждом слове и снова заходясь кашлем. — Виктория выгнала. Квартиру сдаёт, а меня выставила. Болею я… лечиться надо…
Людмила тут же показалась из-за забора. Ну кто, если не она, должен был первым увидеть чужую беду? В деревне ведь ничего не спрячешь: не пройдёт и получаса, как о возвращении Дмитрия к моей калитке будут знать все — от баб у колодца до последней дворовой собаки.
Я вышла на крыльцо — новое, прочное, перестеленное хорошими досками Алексеем.