Порой она становилась такой густой, что даже слюну проглотить было трудно. Словно тебя сначала огрели наотмашь, а потом ещё и спокойно объяснили, что сама напросилась.
И всё же в какой-то момент я сорвалась.
— Мария, твой отец оставил мне не жизнь, а дом с дырявой крышей и пустой конверт, где лежали наши сбережения. Я его за порог не выставляла. Он сам завёл мотоцикл и укатил к другой. На этом разговор закрыт. Больше я это обсуждать не намерена.
Мария отключилась сразу. Без «пока», без вздоха, без единого слова.
Я медленно опустила телефон на стол, присела на табурет и долго глядела в окно, ничего толком не видя. Кожа на руках растрескалась, ногти сбились почти под корень, на ладонях проступили жёлтые мозоли. А внутри было непривычно тихо. Ни боли, ни облегчения — только странное ощущение, будто с меня наконец сняли тяжёлую плиту, и я впервые за долгое время смогла вдохнуть нормально.
Вечером на пороге появился сосед Алексей. Пчеловод, вдовец, жил один уже много лет. Поставил возле ступеньки банку мёда, неловко поправил старую кепку и сказал:
— У тебя крыльцо совсем расшаталось. Давай я гляну, пока кто-нибудь шею не свернул.
Первым порывом было отказаться. Я ведь уже привыкла всё тянуть сама.
Но посмотрела на него, на его спокойное лицо, и только кивнула.
Наутро Алексей пришёл с досками, рубанком и гвоздями. Работал почти без слов, иногда лишь насвистывал себе под нос. К полудню крыльцо стояло крепко, ровно, не скрипело и не гуляло под ногами.
Он выпил кружку чая, поблагодарил за угощение и ушёл, будто ничего особенного не сделал.
А я ещё долго сидела за столом и думала, что Дмитрий за все годы так и не собрался починить эти ступени, хотя каждую весну обещал: «Вот потеплеет — займусь».
К лету пришёл настоящий зной.
А вместе с ним явились те, кого никто не ждал.
Куры к тому времени неслись исправно, Манька давала молоко, огород порадовал зеленью и завязями. В погребе уже выстроились первые банки с закатками, и всякий раз, спускаясь туда, я ловила себя на одной и той же мысли: справляюсь.
Одна.
Но справляюсь.
Алексей стал заходить вечерами. То поправит перекосившуюся калитку, то подлатает забор, то принесёт какую-нибудь мелочь для хозяйства. Я ставила ему ужин, наливала чай. Он ел, благодарил и уходил домой. В селе, конечно, тут же начали перешёптываться, но мне было уже безразлично.
Солнце жгло немилосердно, трава вдоль дороги желтела, зато огород жил, цвёл и пах тёплой землёй.
И вот однажды днём я несла от колодца полное ведро, когда у моей калитки притормозила машина.
Из неё вышли две женщины.
Одну я узнала сразу — Виктория. На высоких каблуках, в лёгком платье с цветочным рисунком, губы накрашены так ярко, что издали бросались в глаза. За её спиной топталась рыжеволосая приятельница с телефоном наготове, будто приехали они не поговорить, а устроить съёмку для чужого развлечения.
— Добрый день, — произнесла Виктория с таким видом, словно вошла не в мой двор, а в собственные владения. — Дмитрий попросил забрать праздничный сервиз. Он сказал, что вы отдадите.
Я поставила ведро на землю.
Соседка Людмила, которая за забором развешивала бельё, замерла с простынёй в руках и сразу навострила уши. У дороги остановились ещё две женщины. Да и автолавка как раз подъехала к сельскому магазину, народ возле неё толпился, так что свидетелей набралось предостаточно.
— Дмитрий много чего говорил, — спокойно ответила я.
Виктория криво усмехнулась.
— Тогда отдавайте по-хорошему. Зачем вам чужие вещи? Он рассказывал, что вы тут одна остались, хозяйство совсем запустили…
Она скользнула взглядом мимо меня: по двору, по дому, по грядкам. И я заметила, как у неё меняется лицо.
Забор стоял ровно.
Грядки были выполоты.
Куры спокойно разгуливали по двору.
На верёвке сушилось чистое бельё.
Ничего здесь не походило на запущенное хозяйство.
Тогда Виктория подняла голос, явно стараясь, чтобы её услышали все, кто собрался у забора:
— А ещё Дмитрий говорил, что с вами было… ну, как с деревянной чуркой.