Дмитрий уехал в октябре, на старом мотоцикле, когда картофель уже выбрали из земли, а высохшую ботвинку давно спалили за огородом. Мне он оставил дом, где крыша протекала при каждом дожде, и приторный чужой аромат духов, впитавшийся в его подушку.
Я стояла возле калитки в резиновых сапогах, с повязанным по-рабочему платком, и смотрела, как мотоцикл подпрыгивает на ямах за краем села. К раме он примотал чемодан и свёрток с инструментами — теми самыми, до которых за всю жизнь почти ни разу толком не дотянулся. Двигатель ещё какое-то время дребезжал за поворотом, потом звук растворился. А я всё не уходила и слушала, как над пустым полем каркают вороны.
В нашем селе уже даже собаки знали, что Дмитрий ездит в райцентр к продавщице Виктории. Молоденькая, фигуристая, волосы крашеные. Наверное, брызнет на себя духами, улыбнётся — и мужчина сразу забывает, что ему давно перевалило за пятьдесят.
Забывает, что дома у него жена.
Хозяйство.
Дочь Мария в городе.
Я тогда не расплакалась. Так странно бывает: ждёшь, что сейчас сорвёшься, захлебнёшься слезами, а внутри — пустота. Словно из тебя что-то резко вырвали, но рана ещё не успела отозваться болью. Боль пришла позже. А в тот день я просто вернулась в дом, стянула сапоги и поставила чайник на плиту.
Первую неделю сон почти не шёл ко мне.
Я ложилась, смыкала веки и слушала, как ветер пробирается в щель под коньком крыши. На чердаке капала вода, струйка ползла по балке, а к утру на потолке расплывалось тёмное сырое пятно. Дмитрий ещё весной клялся перекрыть крышу, но у него вечно находились какие-то дела: то «завтра», то «послезавтра».
Деньги он унёс все.
До последней бумажки.
Не только своё забрал — вычистил и конверт с общими сбережениями. Мы туда откладывали понемногу: я — с фермы, он — с редких случайных заработков.
Перед тем как уехать, Дмитрий сказал:
— Ты сильная, выдержишь. А мне сначала надо на что-то жить, пока устроюсь.
Устроится он.
У Виктории, в её квартирке над магазином, где стены тонкие, будто из фанеры, и снизу слышно, как грузчики таскают ящики.
Во дворе ждала голодная коза Манька. Куры сбились под навесом. У сарая дверь висела криво, словно вот-вот отвалится.
Я поднялась ещё до рассвета, накинула телогрейку и вышла наружу. Трава была побелевшая от инея, земля хрустнула под подошвами сапог.
Первый морозец.
А у меня — ни копейки, ни мужских рук рядом, ни человека, от которого можно было бы ждать помощи.
Я доила Маньку, собирала яйца, варила щи из того, что ещё оставалось в погребе с лета. Крышу тоже пришлось чинить самой. Забиралась на чердак с ведром смолы и старым рубероидом, промазывала швы, пока пальцы не почернели и не одеревенели от холода.
Залатала.
Косо, неумело, некрасиво — зато вода перестала капать.
Внизу, на огороде, уже лежал первый снег, тоненький, почти прозрачный, как марля. Под ним земля ещё будто дышала.
По вечерам из города звонила Мария и всякий раз начинала одно и то же:
— Мам, ну я не понимаю… Как такое вообще могло случиться? Столько лет вместе прожили, и вдруг… Может, ты с ним слишком жёстко обращалась, вот он и ушёл?
Я слушала её и не отвечала.
Мария не представляла, каково это — самой лезть на крышу в холод. Не знала и того, что отец забрал все деньги, которые мы откладывали годами. Я ей ничего не рассказывала, но после таких разговоров ещё долго сидела на кухне, и в груди становилось тесно, муторно и тяжело.
Обида поднималась внутри вязким комом и не давала свободно дышать.