Наконец Марина поднялась, подошла к углу, где за иконами был спрятан тряпичный свёрток, и вынула оттуда деньги. Эти гривны она откладывала Кириллу на тёплое зимнее пальто. Молча положила узелок перед Дарьей.
— Возьми на дорогу, — произнесла она глухо. — Рожать тебе придётся не в Узине. Здесь тебе теперь места нет. Слыхала я, под Киевом людей набирают в хозяйство, рабочие руки нужны. Там никто не станет выспрашивать, от кого ребёнок. А к Андрею моему больше не приближайся. Ни словом, ни взглядом.
К вечеру Марина сама занесла Андреев сундучок обратно в сени. Андрей стоял у сарая, не решаясь подойти, и следил за каждым её движением.
— Прости меня, Андрей, — тихо сказала она, остановившись рядом. — Я ведь почти поверила ей.
Он тяжело вздохнул, опустил глаза.
— И я хорош, чего уж там, — ответил он. — В провожатые полез. Только на майские я её до поезда довёл, а сам потом у Матвея Сомова в Ржищеве ночевал. Автобус последний ушёл. Хочешь — спроси у него.
— Не стану я никого расспрашивать, — устало сказала Марина. — Пойдём в дом. Ужин стынет.
Утром Дарья уехала самым первым автобусом из Узина. Провожать её вышла только Марина. Дошли молча, рядом, будто чужие. Уже ступив на подножку, Дарья вдруг обернулась. Губы дрогнули, словно она собиралась что-то сказать, но слова так и не нашлись. Дверь захлопнулась, автобус дёрнулся и покатил по пыльной дороге.
В тот же день Марина пришла к колодцу, где женщины набирали воду, и сказала так громко, чтобы услышала и тётка Тамара:
— Дарья уехала по набору, работать под Киевом. А кто ещё раз грязное слово про моего Андрея скажет — сначала пусть со мной поговорит.
У колодца ещё несколько дней шептались, перетирали, оглядывались на Маринин двор. Потом всё стихло. Первой на ферме признала Галина: напрасно, мол, Андрея тогда чернили.
ЭПИЛОГ
Первое письмо от Дарьи пришло только через год — из-под Киева, из большого хозяйства, куда её взяли по набору. Писала она, что родила девочку и устроилась поварихой при полевом стане, в тесном вагончике. Об отце ребёнка не упоминала вовсе. Марина ответила в тот же день и вложила в конверт четыре гривны.
Потом письма стали появляться редко — обычно раз в год, перед Новым годом. Дарья сообщила, что вышла замуж за тракториста, вдовца, у которого уже было двое детей. Позже родила ему ещё двоих. Жалобы в письмах становились всё тяжелее: муж пьёт, саманный дом зимой продувает насквозь, выбраться в город ей уже не удаётся. Та, что когда-то мечтала вырваться «из навоза», так и прожила жизнь возле полевого стана. В родные места она больше ни разу не приехала.
После той истории Андрей без Марины никуда не ходил — ни в клуб, ни на вечерние гулянья. Когда в пятьдесят восьмом машинно-тракторную станцию закрыли, его взяли в колхоз механизатором. Кирилл подрос, отслужил, потом выучился на шофёра. В семьдесят втором он купил подержанный «Запорожец» и возил на нём родителей на базар в Ржищев.
Весной семидесятого Марина получила бандероль из Киева. Внутри лежала фотография: Дарья, заметно постаревшая, в тёмном платке, рядом муж и пятеро детей, а позади — саманный дом. На обороте неровким почерком было выведено: «Марина, прости меня».
Красные бусы с того лета Марина надевала только по большим праздникам. И всякий раз Андрей сам застёгивал у неё на шее маленький замочек, задерживал пальцы на бусинах и повторял одно и то же:
— Твои. И больше ничьи.