Поначалу она просто стала сама относить Андрею еду на луг, где косили траву, хотя раньше это всегда делала Марина.
— Ты после фермы едва на ногах держишься, — мягко уговаривала Дарья. — А мне что? Пройду туда и обратно, не переломлюсь.
Потом женщины, работавшие на покосе, пересказывали по деревне, как Дарья устраивалась рядом с Андреем в тени у стога, пока тот обедал. Садилась почти вплотную, весело хохотала, пальцами поправляла ему ворот рубахи. Андрей при этом смущался, краснел до ушей и не понимал, куда деть руки. Косцы только переглядывались между собой, но пока помалкивали.
В субботу Дарья вдруг засобиралась в клуб, на танцы в Узин. Марина в это время гладила на столе Андрееву рубаху и, подняв взгляд, замерла. На сестриной шее поблёскивали её красные бусы — крупные, стеклянные, похожие на ягоды калины. Андрей подарил их Марине ещё в день свадьбы, и больше никаких украшений у неё не было.
— Дарья, это же мои бусы.
— Ой, да я только на вечер надену, — беспечно рассмеялась сестра. — Тебе всё равно идти некуда. Андрей, проводишь меня через мостки? Там темень, мне страшно.
Андрей вопросительно глянул на Марину. Та лишь устало повела плечом. Он ушёл вместе с Дарьей, а вернулся уже далеко за полночь. Объяснил, что сидел в клубе и ждал, пока она натанцуется: не оставлять же её одну среди ночи. Марина до самого утра так и не сомкнула глаз.
После того вечера всё покатилось само собой. К середине июля в Володарке уже шептались, что Дарья уводит у Марины мужа, а сама Марина будто нарочно ничего не замечает. Почти каждый вечер Дарья поджидала Андрея у мостков. Однажды соседка, тётка Тамара, перехватила Марину возле калитки и, оглядываясь на окна, заговорила вполголоса:
— Выгоняй ты её, милая, пока беды не нажила. Она городская, ей что, стыда-то у таких не сыщешь. А мужик… он мужик и есть.
— Она мне сестра, тётя Тамара. Я её, считай, сама подняла.
— Подняла, — сухо усмехнулась Тамара. — Только сёстры разные бывают. Тут уж кому как выпадет.
Марина попыталась поговорить с Андреем, но тот сразу мрачнел и отмахивался, словно от назойливой мухи.
— Да что ты себе напридумывала, Марина? — раздражённо сказал он. — Она ещё девчонка. Скучно ей у нас, вот и крутится возле всех подряд. Скоро уедет.
Но Дарья никуда не собиралась. Она часто писала какие-то письма и сама относила их на почту в Узин, никому не доверяя. А однажды Марина вошла в горницу без стука и увидела, как сестра поспешно захлопнула чемодан и тут же села сверху на крышку. Марина успела заметить только уголок фотографии, мелькнувший под вещами.
— Тебе чего? — резко спросила Дарья.
— Ничего, — тихо ответила Марина. — Иди ужинать.
В воскресенье Марина полоскала бельё у реки, возле мостков. Дарья пришла туда следом, опустилась на нагретый солнцем камень и долго молча смотрела на воду. Потом произнесла ровным голосом, будто говорила о погоде или сенокосе:
— Я ребёнка жду, Марина. А от кого — сама догадаешься.
Марина выпрямилась так резко, что мокрая рубаха выскользнула у неё из рук. Течение медленно понесло её к мосткам, но Марина даже не попыталась поймать.
— Врёшь, — сказала она глухо. — Ты всего три недели как приехала.
— А на майские меня здесь не было, да? — Дарья прищурилась. — Забыла, как Андрей тогда провожал меня в Ржищев, на автостанцию? К Покрову сама всё увидишь.
Марина вспомнила: в майские Андрей и правда отвозил сестру в Ржищев, к автобусу, а вернулся только на следующий день. Тогда он сказал, что рейс опоздал.