— Твоя Дарья снова у мостков Андрея подкарауливала, — бросила Галина и так резко опустила подойник, что тот загудел по полу. — Уже третий вечер кряду. Ты, Марина, либо ничего не видишь, либо святая женщина.
Марина Гришина промолчала. Она сидела возле Молнии, мерно сжимала тёплое вымя и считала про себя тонкие струйки молока, лишь бы не думать о сказанном. В коровнике сразу стало тише: доярки будто разом прикусили языки и ждали, ответит ли она хоть словом.
Дело было в июле пятьдесят седьмого, в Володарке — небольшой деревне за рекой, напротив большого села Узин. Марине тогда шёл тридцать второй год. Жила она с мужем Андреем и сыном Кириллом почти у самой воды. Кириллу исполнялось шесть. Андрей трудился трактористом на машинно-тракторной станции, что стояла при центральной усадьбе в Узине, и каждый вечер возвращался домой через мостки. Платили ему деньгами, а не одними трудоднями, потому в Володарке такой муж считался на зависть многим.
Дарья была младшей сестрой Марины. Отец с войны не вернулся, а в голодном сорок шестом умерла и мать. Марине тогда было двадцать, Дарье — всего девять. С тех пор старшая сестра стала ей и матерью, и нянькой. Зимой возила её на санках в школу в Узин, перешивала для неё свои старые платья, делила последний ломоть хлеба. Замуж Марина долго не шла — ждала, пока Дарья подрастёт. Первому жениху, Денису Лукину, отказала сама: тот прямо сказал, что чужую девчонку в свой дом брать не намерен.
Когда Дарье стукнуло семнадцать, Марина пошла к председателю и чуть ли не вымолила справку, чтобы сестра смогла уехать учиться в город. У колхозных тогда паспортов не было: без бумажки из деревни никуда. «Пусть хоть одна из нас из этой грязи выберется», — сказала Марина. Председатель помолчал, подумал и всё-таки подписал.
Три года Дарья прожила в областном центре, выучилась на швею и устроилась на фабрику. Паспорт у неё теперь был свой, городской. Письма приходили редко. На майские она заглянула всего на пару дней, а в начале июля снова появилась — с чемоданом, нарядная, будто не в деревню приехала, а на праздник. Сказала, что взяла отпуск. Только отпуск давно прошёл, а Дарья всё оставалась.
Вошла она в избу в крепдешиновом платье с мелкими цветами, в туфельках на каблучке, и от неё тянуло сладкими духами. Кириллу привезла жестяную машинку, Андрею — флакон одеколона, а Марине ничего не досталось. Дарья лишь чмокнула сестру в щёку, отступила на шаг и стала разглядывать.
— Ох, Марина, до чего же ты изменилась, — протянула она. — Прямо старуха стала.
— Работа такая, — спокойно ответила Марина. — Садись, щи стынут.
За ужином Дарья без умолку говорила о городе: о трамваях, о кино в парке, о фабричном общежитии, где в одной комнате жили шесть девчат. Андрей слушал внимательно и смеялся. А Дарья то и дело переводила взгляд с него на чисто выметенную избу, потом на Кирилла, устроившегося у отца на коленях.
— Хорошо тебе, Марина, — вдруг сказала она. — Всё у тебя есть.
Марина тогда не придала значения тому, что сестра произнесла это без радости.
Уже в первую неделю Дарья попросила Андрея подвезти её в Ржищев, в районный центр: будто бы в универмаг завезли ситец, а одной ехать страшновато. После этого она всё чаще находила предлоги оказаться рядом с Андреем и будто невзначай помогать ему.