…равнодушием, — закончила Тетяна с нажимом. — Мама из‑за тебя ночами глаз не смыкает. Я всё время думаю, как тебя вытащить из этого состояния. А ты только отталкиваешь. Ты унизила достойного человека, который пришёл к нам с открытой душой. Бросила трубку. И даже матери толком ничего не объяснила.
Я слушала молча. Обычно меня выдаёт дрожь в колене — мелкая, предательская. Сейчас оно было неподвижно. Ладони спокойно лежали на столешнице, пальцы не сжимались в кулаки. Даже Тишка за шторой затих, словно понял: происходит что‑то важное.
И именно тогда я ощутила странную ясность. Не из‑за маминых слёз — она плакала и раньше: от тревоги, от бессилия, от неумения говорить о любви иначе. И не из‑за напора Тетяны — та начала «спасать» меня ещё в день, когда узнала о разводе.
Просто внутри вдруг стало тихо. Там, где раньше саднило и ныло, образовалась пустота. Без боли. Без обиды. Пусто — и спокойно.
Я устала. До предела. Устала оправдываться за то, что вообще не требует оправданий.
— Тетяна, мама, — сказала я ровным голосом. — Вы тревожитесь не обо мне. Вы защищаете себя. Потому что мой выбор жить одной заставляет вас сомневаться в собственном.
Мама замерла с платком у щеки. Слёзы остановились. Тетяна открыла рот, чтобы возразить, но слова не сразу нашлись.
— Ты приводишь мне «подходящих мужчин» не потому, что мне плохо, — продолжила я. — Тебе тяжело принять, что можно быть счастливой без того набора, который есть у тебя. Без мужа, без дачи, без кружка лепки по средам. Если я чувствую себя нормально одна — значит, всё это было не единственным возможным сценарием. А ты столько сил туда вложила.
— Да как ты… — Тетяна задохнулась. — Ты не имеешь права так говорить!
— Мама, ты приехала, потому что Тетяна решила: со мной что‑то неладно. Но со мной всё в порядке. Мне комфортно одной. Мне не требуется мужчина, чтобы ощущать себя живой. Мне не нужны подстроенные встречи и «случайные» визиты. И я не больна.
— Оксаночка… — тихо начала мама.
— Я как кактус, мам.
Я повернула запястье и посмотрела на маленький зелёный кактус — татуировку, давно выцветшую до бледной бирюзы.
— Симпатичный, но обниматься с ним неудобно. Это не диагноз. Это просто я.
Тетяна резко поднялась со стула.
— Ты серьёзно сейчас? Мы стараемся помочь, а ты обвиняешь нас в эгоизме? Мама полдня тряслась в автобусе!
— Я понимаю. И мне жаль, что дорога оказалась напрасной.
Мама тихо выдохнула, будто её ударили. Тетяна собиралась что‑то сказать, но закашлялась от волнения.
— Тетяна, — твёрдо произнесла я, — перестань меня спасать. Пожалуйста. Не приноси мне визитки психологов и холостых друзей, не организовывай свидания за моей спиной, не пересказывай маме, что я якобы «встретилась» с Тарасом на выставке. Мы просто стояли у одной картины, обменялись кивком и разошлись. Ничего больше. Это моя жизнь.
Тетяна, не глядя на меня, направилась в прихожую.
— Пойдём, мама. Раз мы здесь лишние.
Но мама не поднялась сразу. Она смотрела на меня покрасневшими, уже сухими глазами, прижимая платок к губам.
— Оксаночка… ты не хочешь нас видеть?
— Хочу. Я вас люблю. Обеих. Но сейчас мне нужно, чтобы вы ушли.
Они ушли.
Через минуту из‑за шторы появился Тишка, потёрся о мою ногу и коротко мяукнул. Это означало одно: пора кормить.
Зима пролетела тихо. Я продолжала работать — закончила объёмный перевод шведской книги о девочке, которая жила одна на маяке и дружила с тюленями. Редактор написала: «Очень тонкий, чувственный текст». Я усмехнулась. Чувственный — надо же.
Тетяна не звонила. Иногда через маму передавала сухие приветы, но на семейные праздники меня больше не приглашали. Она обиделась глубоко и тяжело — так обижаются люди, искренне уверенные, что творят добро, а в ответ получают отказ.
Мама набирала раз в месяц. Говорила коротко, без привычного нажима. Однажды спросила:
— Ты точно справляешься?
— Да, мам.
— Ну и хорошо, — ответила она и повесила трубку.
Без вздохов. Без попыток переубедить.
Однажды на выставке я снова увидела Тараса. Он стоял перед Моне в своём неизменном сером пальто, ссутулившись, засунув руки в карманы. Очки съехали на кончик носа. Мы обменялись лёгкими кивками и молча постояли рядом. Он не предложил зайти в кафе, я не стала заводить разговор. Спустя несколько минут я пошла дальше, а он остался у полотна. Ни планов, ни обещаний.
Мы оба понимали: можем снова пересечься через месяц — а можем и нет. И в этом не было трагедии.
Вечером я заварила крепкий чёрный чай, устроилась на кухне. Тишка запрыгнул ко мне на колени. За окном сгущались сумерки, часы на стене мерно отсчитывали секунды. Мне было спокойно. Почти так же, как и раньше, только теперь это спокойствие было отвоёвано.
А потом вдруг накатила тревога: что я наделала? Оттолкнула самых близких…
Но ведь иначе они не слышали. Пришлось резко, иначе бы не остановились.
И всё равно внутри кольнуло сомнение.
Может быть, я всё‑таки перегнула?
