Дома меня встретил Тишка: боднул лодыжку и вопросительно поднял глаза. Я подхватила его, прижалась щекой к тёплой серой спине, вдохнула знакомый кошачий запах — и он довольно загудел, прикрыв веки. Поставила чайник, устроилась у окна с ноутбуком, будто день был самым обычным.
Ближе к ночи пришло сообщение от Тетяны: «Ты обидела Назара! И меня тоже! Я ведь старалась ради тебя!»
Я прочитала, перевернула телефон экраном вниз и снова углубилась в работу. Переводила шведский роман — о рыбаке, который жил один на острове и чувствовал себя абсолютно счастливым. Что ж, и такое бывает.
Через несколько дней выяснилось, что Тетяна успела позвонить маме в Полтаву. Выдала всё — и мой развод, и «пустую квартиру с котом», и встречу с Тарасом в музее. Я упоминала об этом мимоходом неделей раньше, безо всякого подтекста:
— Видела Тараса на выставке. Постояли рядом пару минут и разошлись.
Но Тетяна услышала совсем другое. В её версии всё выглядело иначе: я якобы до сих пор мучаюсь по бывшему, поэтому и отталкиваю «приличных мужчин».
Мама набрала вечером. Голос — тревожный, напряжённый, тот самый, которым она пользовалась перед «важными разговорами».
— Оксаночка, Тетяна сказала, что тебе тяжело. Что ты ходишь одна по музеям и сталкиваешься с бывшим мужем. Доченька, только глупостей не наделай.
— Мам, у меня всё нормально. Я не страдаю по Тарасу.
— Тетяна очень переживает.
— Я в курсе.
— Мы приедем в выходные. Нужно поговорить.
Слово «мы» прозвучало как приговор. Это означало, что Тетяна уже всё продумала: купила билет, расписала сценарий беседы, распределила роли. Настоящая спасательная операция.
В субботу утром они стояли у двери. Мама — в лёгком плаще, с дорожной сумкой, из которой торчал термос. Она добралась ранней электричкой из Полтавы — и это при том, что последние годы жаловалась на больные ноги и одышку. Лицо у неё было уставшее, с серыми кругами под глазами, но выражение — решительное. Так смотрят люди, которые заранее знают, что разговор будет неприятным.
Тетяна появилась в ярком шарфе и с коробкой из кондитерской. Конечно, торт. Почти наверняка шоколадный, с вишнями. Её универсальное средство для примирения — сладкий дипломат.
— Оксаночка! — мама обняла меня крепко, коротко. От неё пахло дорогой, вагонным чаем и мятными леденцами, которые она всегда брала с собой в поезд. — Нам нужно поговорить.
Я впустила их, машинально поставила чайник — привычный жест на случай растерянности. Тишка, заметив гостей, спрыгнул с кресла и исчез за шторой; наружу торчал только пушистый серый хвост.
Тетяна расположилась за столом, открыла коробку. Глазурь блеснула, вишни лежали аккуратным кругом, будто выверены линейкой. Она нарезала торт, разлила чай, уверенно распоряжаясь на моей кухне, как у себя дома. Мама сидела напротив, сцепив пальцы.
Её лицо выражало одновременно твёрдость и страх — странное сочетание, которое бывает у людей, решившихся на сложный шаг, но всё равно сомневающихся.
— Оксана, мы беспокоимся о тебе, — начала Тетяна мягким, заранее отрепетированным голосом. — Ты живёшь одна, ни с кем не встречаешься, помощь отвергаешь. Нам кажется, что тебе плохо, а ты просто скрываешь.
Мама кивала и нервно теребила салфетку, разрывая её на тонкие полоски. С юности у неё была эта привычка — крошить бумагу, когда волнуется. Однажды даже купюру порвала.
— Доченька, ты всегда была закрытой. Но сейчас это уже не просто характер. Ты отталкиваешь людей.
— Я никого не отталкиваю, мам. Я просто живу так, как мне удобно.
— Удобно? — Тетяна наклонилась вперёд, её браслеты тихо звякнули. — Удобно — это сидеть с котом в пустой квартире? Без мужа, без детей, без компании? Оксана, тебе за сорок. Пройдёт ещё немного времени, и ты останешься здесь совсем одна. Никто не позвонит, не зайдёт.
— Ты звонишь каждую неделю.
— Я сестра. Это мой долг. А остальные?
Мама тихо расплакалась — без всхлипов, просто слёзы катились по щекам. Она промакивала их платком и смотрела на меня так, будто я уже потеряна.
— Оксаночка, я выехала к тебе на рассвете, — прошептала она. — Потому что Тетяна сказала: с тобой что-то происходит. Мне страшно. Страшно, что ты одна и тебе никто не нужен. Так не должно быть.
Тетяна осторожно положила ладонь маме на плечо — заботливо, почти демонстративно. Затем перевела взгляд на меня. В её глазах не было злости — только непоколебимая уверенность в собственной правоте. Она была убеждена, что спасает меня.
Тетяна выпрямилась, набрала воздух и отчеканила, делая паузу перед последним словом:
— Ты нас всех изводишь своим…
