Я обернулась к мальчику и постаралась улыбнуться так мягко, будто внутри у меня не дрожала каждая жилка.
— Кирюш, пойдем в гостиную? — сказала я как можно спокойнее. — Ты рисовать любишь?
Он чуть заметно кивнул.
— Люблю. А краски у тебя есть? Мама не разрешает мне ими пользоваться. Говорит, я все вокруг испачкаю, особенно диван.
— Красок, к сожалению, нет, — призналась я. — Зато есть большая пачка белой бумаги для принтера, цветные карандаши и даже фломастеры. Только с ними нужно осторожно, договорились?
Мы перебрались в гостиную. Я устроила Кирилла за невысоким журнальным столиком, положила перед ним стопку чистых листов и высыпала из коробки карандаши. Сама села рядом на диван, подтянула к себе ноутбук и вернулась к работе.
Минут тридцать в комнате держалась почти идеальная тишина. Только слышалось, как Кирилл старательно сопит, водя карандашом по бумаге, да под моими пальцами быстро постукивали клавиши. Я подгоняла цвет фасадов на макетах, сверяла параметры для типографии, проверяла вылеты, поля, шрифты и по одному отправляла готовые файлы в облако.
Казалось, дело наконец сдвинулось с мертвой точки. Но тут за окном потемнело: на небо навалилась тяжелая свинцовая туча, и уже через несколько минут по крыше застучали крупные дождевые капли.
Гостиная сразу стала серой, прохладной и какой-то чужой. Кирилл перестал рисовать, отложил синий карандаш и уставился в окно.
— Тетя Ирина, — тихо спросил он, — а на море сейчас тоже дождик?
Я подняла глаза от экрана.
— Не знаю, малыш. Может, там сейчас тепло и солнце.
— Мама сказала, что там есть ракушки и крабы, — проговорил он, не отрывая взгляда от мокрого стекла. — Она обещала привезти мне ракушку, если я буду хорошо себя вести и не плакать. А если я сейчас заплачу, она уже не привезет?
От этих слов у меня будто что-то болезненно сжалось под ребрами. На Наталью накатила такая злость, что пришлось даже прикусить щеку изнутри, чтобы не сказать лишнего вслух. Оставить пятилетнего ребенка ради недели у моря, навешать ему обещаний про подарок за послушание и заставить малыша бояться собственных слез — это было за гранью.
Я закрыла ноутбук, хотя в углу экрана как раз всплыло новое сообщение по работе.
— Послушай меня, Кирилл, — сказала я, пересаживаясь ближе к нему. — Плакать можно. Если грустно, страшно или обидно — можно. В этом нет ничего плохого, правда. И никакая ракушка от этого не исчезнет. А если хочешь, летом мы с тобой сами поедем к речке и насобираем целую гору ракушек. Даже красивее морских.
Он крепче прижал к себе плюшевую собаку с оторванным ухом и шмыгнул носом.
— Правда?
— Честное слово, — ответила я. — А теперь скажи честно: ты есть хочешь?
Кирилл нерешительно посмотрел на меня.
— Хочу. Только мама суп варит с морковкой. А я морковку не могу есть. Меня от нее тошнит.
— Значит, морковку выловим, — легко сказала я. — Невелика беда. Или можем сварить овсянку с бананом. А еще можно сделать оладьи. Хочешь?
Глаза у него сразу стали круглыми.
— Оладьи? Мама говорит, жареное детям нельзя, от него живот болит.
— Если готовить почти без масла, на хорошей сковородке, ничего не заболит, — заверила я. — Пойдем на кухню. Назначаю тебя главным помощником повара.
Следующие полтора часа оказались отдельным маленьким приключением. Очень быстро выяснилось, что Кирилл почти не знает, что делают с мисками, венчиком и тестом. Наталья, видимо, держала его подальше от кухни — то ли боялась ожогов, то ли больше переживала за белые фасады гарнитура.
Он разбивал яйцо с таким восторгом, будто совершал подвиг. Правда, вместе с яйцом в миску полетела добрая половина скорлупы, и мы потом долго вылавливали ее ложкой, давясь от смеха. Потом он взбивал кефир с мукой, щедро припорошив столешницу белой пылью, и с невероятной серьезностью раскладывал кружочки банана по тарелке.
К четырем часам кухня наполнилась теплым запахом ванили и румяного теста. Мы сидели за столом, оба в муке, пили несладкий травяной чай и ели оладьи с домашним яблочным джемом. Кирилл заметно оживился: щеки у него порозовели, глаза заблестели, в движениях появилась та самая детская живость, которой утром совсем не было в его настороженном лице.
Он откусил кусочек оладушка, немного пожевал и вдруг спросил:
— А ты знаешь, где мой папа?
Я на секунду растерялась. Эту историю я знала слишком хорошо. Бывший муж Натальи уехал в другой город, деньги на сына переводил без задержек, но сама Наталья категорически не давала ему видеться с ребенком. Каждый раз, когда он пытался приехать, она устраивала такую сцену, что встреча срывалась еще до начала.
Я осторожно поставила чашку на стол.
— Твой папа живет далеко, Кирюш. Он много работает. На большой стройке, мосты строит.
Мальчик опустил взгляд в чашку.
— Мама говорила, что он плохой. Что он нас бросил.
— Знаешь, взрослые иногда ссорятся, — медленно произнесла я, подбирая слова. — И бывает, что им трудно договориться. Но это не значит, что они не любят своих детей. Я уверена, твой папа по тебе скучает. Просто не всегда получается приехать.
Он немного помолчал, потом спросил уже тише:
— А дядя Дима меня любит?
— Дядя Дима тебя обожает, — сказала я без малейшего сомнения. — Вот вернется с работы, и вы вместе будете собирать деревянную железную дорогу. Он хранит ее в кладовке еще с тех времен, когда сам был маленьким.
Кирилл сразу просиял, будто в комнате снова включили свет.
И именно в этот момент зазвонил мой телефон. На экране появилось имя начальника отдела рекламы. Я дернулась, как от удара током: макеты. Дедлайн. Типография.
— Кирюш, прости, мне надо ответить, — быстро сказала я и нажала кнопку вызова.
В трубке сразу раздался напряженный голос:
— Ирина, где файлы? До шести осталось совсем немного! Типография ждет готовые спуски полос!
— Олег Сергеевич, простите, пожалуйста, — заговорила я, уже вскакивая из-за стола. — У меня случились срочные семейные обстоятельства. Половина уже загружена на сервер, остальное доделаю немедленно. Дайте мне ровно сорок минут.
— Сорок минут, Ирина, — жестко ответил он. — И ни минутой дольше. Если уйдем в печать завтра, заказчик выставит неустойку нам всем.
Я отключилась, почти бегом вернулась в гостиную, схватила ноутбук и усадила Кирилла на диван. Достала ему коробку с цветными кубиками и включила аудиосказку про волка и семерых козлят.
— Мне нужно совсем немного поработать, ладно? А ты пока строй крепость.
Он серьезно кивнул, словно понял всю важность момента.
Следующие сорок минут превратились для меня в сплошное испытание. Пальцы сами летали по клавиатуре, я почти не моргала, проверяя мелкие подписи, линии, отступы и цветовые профили. От напряжения защипало глаза, в висках стучало одно и то же: успеть, только бы успеть.
Кирилл вел себя удивительно тихо. Он будто почувствовал, насколько я натянута, и даже дышал осторожнее обычного. Молча составлял разноцветные брусочки в ровную стену, иногда поглядывал на меня, но ничего не спрашивал.
В семнадцать сорок пять последняя страница каталога наконец ушла на сервер типографии. Я откинулась на спинку дивана, провела ладонью по влажному лбу и выдохнула так шумно, будто до этого все время задерживала дыхание.
Кирилл поднял на меня глаза.
— Всё, тетя Ирина?