а кто-то всю смену сканирует товары на кассе, — усмехнулся он. — Работа, конечно, тоже нужная. Просто не всем дано уйти в своё дело.
Он улыбался широко, почти празднично, но в этой улыбке не было тепла. Глаза оставались холодными и внимательными. Он будто заранее представлял, как я смущусь, опущу взгляд в тарелку и пробормочу что-нибудь неловкое, оправдательное.
За столом стало тише. Двадцать два человека повернулись в мою сторону. Я почувствовала это не столько взглядом, сколько всем телом: кожей на затылке, напряжением между лопатками, внезапной тяжестью в плечах.
Четыре года моей жизни прошли за кассовым аппаратом. С двадцати до двадцати четырёх. Смена начиналась в восемь утра и заканчивалась в восемь вечера. Двенадцать часов на ногах, день за днём. За неделю через мои руки проходили тысячи чеков. К вечеру ступни ныли так, что дома я подкладывала под колени подушку и только так могла заснуть.
Артём, конечно, этого не знал. Для него всё умещалось в одно короткое слово — «кассирша». Он таскал его в памяти почти тридцать лет, как припасённую карту, которую удобно вытащить в нужный момент.
Я спокойно сделала глоток воды и поставила стакан обратно.
— Зато умение читать штрих-коды иногда очень помогает, — произнесла я ровно. — Быстро понимаешь, где честная цена, а где сверху накручено лишнее.
Кто-то сдержанно фыркнул. Ольга Щукина прикрыла рот ладонью — то ли от смеха, то ли от неожиданности. Дмитрий Зимин посмотрел на меня чуть внимательнее и едва заметно кивнул.
Артём сразу посуровел.
— Это ты сейчас о чём? На что намекаешь?
— Ни на что, — ответила я. — Просто рассказываю о себе. Ты же сам попросил.
Он уже набрал воздуха, чтобы ответить, но Алина ловко вмешалась и предложила выпить за новую встречу. Бокалы зазвенели, разговор расползся в разные стороны, и неловкая тема будто растворилась в общем шуме.
Только я видела: Артём не отпустил. Он прищуривался, вертел на запястье часы, потом наклонялся к Игорю и что-то говорил ему почти шёпотом, время от времени кивая в мою сторону.
Слов я не слышала. Да и не нужно было. Догадаться было нетрудно.
Екатерина всё это время смотрела в тарелку. Салат перед ней так и остался нетронутым. В бокале вино тоже стояло почти полным. И вдруг мне стало её жалко. Каково это — прожить тридцать лет рядом с человеком, которому для уверенности в себе обязательно нужно кого-то принизить? В школе она была отличницей: тихая, собранная, с аккуратным почерком. Всегда давала списывать. Может, и теперь продолжала давать. Только списывали уже не контрольную, а её собственную жизнь.
Примерно через час в зале стало легче дышать. Напряжение понемногу разошлось. Кто-то включил музыку — старые хиты девяностых, знакомые с первых нот. Из колонки заиграло «Ветер с моря дул», и девчонки одна за другой потянулись танцевать. Мария Петрова даже рассмеялась — впервые за весь вечер по-настоящему.
Мужчины ушли на веранду: покурить, обсудить машины и, наверное, снова помериться достижениями. Я осталась сидеть за столом.
Через несколько минут ко мне подсела Ольга Щукина. В одной руке у неё был бокал, в другой — маленькая тарелка с тарталетками.
— Валерия, ты не бери в голову, — сказала она негромко. — Он ведь всегда таким был. Помнишь, как в девятом классе он Борисову довёл?
Я помнила.
Борисова Дарья. Тихая девочка с двумя косичками, которая обычно сидела у окна и почти ни с кем не спорила. Однажды Артём поднялся прямо посреди урока и на весь класс сказал, что её отец пьёт. Дарья молча встала, вышла из кабинета и потом три дня не появлялась в школе.
Классная руководительница ничего не предприняла. И никто из нас тоже. Мы тогда были детьми. А дети часто молчат, когда громкий и наглый обижает того, кто не умеет защищаться.
Прошло тридцать лет. А он снова оказался в центре комнаты и снова выбирал, кого удобнее задеть. Только теперь ему было не шестнадцать, а сорок восемь. И вокруг была не школа, а ресторан, куда взрослые люди пришли добровольно — вроде бы для радости.
— Оль, — сказала я после паузы, — ты помнишь, Дарья потом ушла из нашей школы?
— Помню, — кивнула она. — Мать перевела её в другой район.
Я ничего не ответила. Просто допила воду.
Мужчины вернулись с веранды шумной компанией. Громче всех, как обычно, был Артём. Лицо у него раскраснелось — то ли от холодного воздуха, то ли от вина, уже было не разобрать. Он подошёл к столу, взял бокал и поднял его повыше.
— Тост! — объявил он так, будто снова собирался командовать всем залом. — За тех, кто в этой жизни чего-то добился! За тех, кто не испугался рискнуть! За победителей!
Он двинулся вдоль стола, чокаясь со всеми подряд. С Игорем — звонко и с нажимом. С Дмитрием — коротко. С Марией — подчеркнуто вежливо. Обошёл почти всех. Наконец оказался рядом со мной.
И прошёл мимо.
Нарочно. Так, чтобы заметили.
Он поднял бокал над моей головой и потянулся к Алине, сидевшей по другую сторону. Будто на столе передо мной не стояло моего бокала. Будто меня самой здесь не было.
Алина резко выпрямилась. Я заметила, как она приоткрыла рот, собираясь вмешаться. Но я едва заметно покачала головой. Не нужно. Это не её бой. Мой.
Пальцы сами крепче сжали тонкую ножку бокала. Стекло казалось таким хрупким, что ещё немного — и лопнет в руке.
Но я подняла бокал сама. Без приглашения, без разрешения.
— За тех, кто начинал без опоры и без запаса, — сказала я негромко, но достаточно отчётливо, чтобы услышали все. — Нам тоже есть что вспомнить.
Повисла пауза.
Первой бокал подняла Ольга Щукина. Молча.
Следом кивнула Мария Петрова. Дмитрий Зимин протянул рюмку и тихо звякнул о мой бокал.
Алина встала, потянулась через стол и чокнулась со мной громко, почти вызывающе. В этом звоне было больше слов, чем в любом тосте: «Я с тобой».
Артём застыл посреди зала. Бокал у него оставался в руке, рот чуть приоткрылся. Его тост перехватили. Его «победители» вдруг перестали звучать убедительно. Лицо налилось краснотой, пальцы заметно дрогнули, и я неожиданно поняла: дело не в выпитом. Он был не пьян. Он злился.
Он сел молча. Подлил себе вина. Не глядя на меня.
