Катя, заметив гостя, с вопросом посмотрела на Тамару. — Пусть войдет, Катенька.
Принеси ещё одну чашку.
Михаил поднялся на крыльцо.
Он не кричал, не требовал и не обвинял.
Выглядел человек, который долго шел против ветра и в конце концов уступил. — Здравствуй, мама. — Здравствуй, Михаил.
Садись.
Долгое время они молчали.
Слышно было лишь, как в саду падало перезревшее яблоко. — Я просто хотел сказать… — начал он, глядя на сцепленные пальцы. — Ты была права.
Во всём.
Ольга… она даже не скрывала радости, когда решила, что мы тебя «устроили».
А я… я был трусом.
Думал, что так будет проще.
Что комфорт важнее совести.
Тамара слушала его голос — когда-то самый родной на свете — и осознавала, что внутри нее больше нет горечи.
Осталась лишь тихая, светлая грусть. — Ты простишь меня когда-нибудь? — Михаил поднял глаза.
В них стояли слезы. — Мне не нужна квартира, мам.
Клянусь.
Я просто… я понял, что у меня никого нет.
Совсем никого.
Тамара Ивановна медленно протянула руку и коснулась его ладони.
Она была холодной. — Простить — значит отпустить обиду, Михаил.
Я сделала это давно.
Но вернуть доверие… это как склеить вазу, разбитую в детстве.
Пользоваться ей можно, но швы всегда будут заметны.
В тот вечер они говорили долго.
Михаил узнал, что Катя — не «мошенница», а человек, который спас маму от удушающего одиночества, в которое он сам её загнал.
Он видел, как они общаются — без лести, с искренним теплом и уважением.
Это было то, чего он никогда не мог дать матери, будучи ослеплен амбициями Ольги.
Перед отъездом Михаил задержался у машины. — Мам, я буду звонить?
Можно? — Звони, сынок.
И приезжай… помогай в саду.
Нам с Катей не помешают мужские руки.
Когда машина скрылась за поворотом, Катя подошла к Тамаре и обняла её за плечи. — Вы сильная женщина, Тамара Ивановна. — Нет, Катенька.
Я просто научилась отличать ценности от ценников.
Через месяц Тамара Ивановна пригласила Владимира Павловича, чтобы внести последние правки в документы.
Её решение было окончательным и мудрым по-своему.
Она не оставила Михаила без средств, но и не вернула ему всё.
Согласно новому завещанию, «трешка» в Луцке навсегда оставалась в собственности Кати и её будущих детей — как символ того, что верность и доброта вознаграждаются.
А вот деревенский дом и все накопления после смерти Тамары должны были перейти Михаилу. — Это справедливо, Вова, — объясняла она адвокату. — Катя дала мне дом для души, и она заслуживает лучшего старта в жизни.
А Михаилу нужно место, где он сможет начать всё заново.
В тишине, на земле.
Возможно, тогда он поймёт то, что не сумел понять, гоняясь за «лофтами».
Прошло ещё несколько лет.
Тамары Ивановны не стало в один из ясных майских дней.
Она ушла легко, во сне, с улыбкой на губах.
На её похоронах стояли двое — мужчина с сединой и молодая женщина с заплаканными глазами.
Они не были врагами.
Это были двое людей, объединённых одной великой женщиной.
Вскоре Катя стала известным художником, а её первая большая выставка называлась «Стены памяти».
Главным экспонатом был портрет пожилой женщины, сидящей у окна, излучающего необычайный, неземной свет.
Михаил переехал в село Лозоватка.
Он не разбогател, но обрел покой.
Восстановил сад, починил забор и каждую субботу зажигал свечу перед фотографией матери.
Иногда к нему приезжала Катя с мужем и детьми, и тогда в старом доме звучал тот самый детский смех, о котором когда-то мечтала Тамара Ивановна.
История «трешки» не завершилась судом и ненавистью.
Она стала уроком, который в этой семье передавался из уст в уста: наследство — это не квадратные метры, которые ты получаешь.
Наследство — это то, кем ты становишься, когда материальное забирают.
Тамара Ивановна победила.
Она не просто сохранила квартиру — она спасла душу сына, пусть и ценой большой жертвы.
И дала шанс тому, кто в этом нуждался.
На её надгробии высечена простая фраза, которую она часто повторяла в последние годы: «Любовь не ищет своего, но находит того, кто умеет ждать».
