Вернусь тогда, когда в маленькой комнате снова появится мой письменный стол. Таблетки Татьяне Павловне — утром и вечером. Ужин готовь сам».
Ключи я забрала. Как ни крути, квартира наполовину моя.
Мама жила в Чернигове, на четвёртом этаже старой однокомнатной квартиры. Грузчик дотащил стол до площадки, поставил его у стены, рукавом вытер шею, а я нажала кнопку звонка. Мама открыла не сразу. На ней был домашний халат, зато губы накрашены — для субботнего утра это выглядело подозрительно нарядно. Она молча окинула взглядом стол, коробку с мотором, два чемодана, потом перевела глаза на меня.
— Это ещё что такое?
— Мам, я ушла от Андрея. Можно я у тебя поживу?
— А меня спросить ты не подумала?
Я даже рассмеялась — решила, что она так шутит. Но мама смотрела совершенно серьёзно. А потом из кухни вышел высокий сутулый мужчина в носках, с газетой в руке, и вежливо протянул мне ладонь. Выяснилось, что это Владимир Юрьевич, сосед с третьего этажа. Уже второй год он заходит к маме по вторникам и субботам. Мне, разумеется, никто об этом не рассказывал.
— Ирина, мне семьдесят один, у меня одна комната и, представь себе, своя жизнь, — сказала мама, когда Владимир Юрьевич ушёл, так и не допив чай. — Позвонить заранее было нельзя?
— Мам, я же ненадолго.
Сказала это и села прямо на чемодан.
Ночевать пришлось на раскладушке в кухне: ноги упирались под стол, мотор отправился в кладовку. В первую ночь я лежала без сна и всё сравнивала. Одна женщина явилась к родственникам с кроватью, другая — с полировочным мотором и чемоданами. В чём разница? Я убеждала себя, что я хотя бы свою часть ипотеки плачу и никому не морочу голову. А мама за стеной тоже не спала. И, между прочим, тоже меня к себе не звала.
Андрей позвонил вечером. Орал так, что я отнесла телефон от уха.
— Ты что натворила?
— Ровно то же, что и вы.
— Мать рыдает! Матвей без матери остался!
— Матвею я написала. А Татьяна Павловна дома. Она ведь сама так решила.
Матвей ответил только через два дня. Одним словом: «норм».
Что у них там происходило, я потом узнавала от Марины из сорок первой квартиры. Она рассказывала, как Андрей в одиннадцать вечера развешивал бельё. Как в обеденный перерыв возил мать сдавать анализы. Как Татьяна Павловна сварила кастрюлю перлового супа на неделю, после чего Матвей начал обедать в школе. Как однажды Андрей в лифте сказал Марине, что теперь у него две смены — одна на работе, вторая дома. Но это всё с её слов, а Марина любила добавить красок.
Своё заявление я не забрала. Валерия, как мне передали, злилась и писала Андрею, что я срываю ей сделку, но мне лично написать не решилась. Как они потом выкрутились с той выпиской, я так до конца и не поняла.
Мама разрешила мне остаться на две недели. Вышло шесть.
Всё это время Владимир Юрьевич заглядывал только «за солью», а мама разговаривала со мной через день. Я покупала продукты, мыла окна, хотя меня об этом никто не просил, и однажды разложила её крупы по банкам. После этого мы молчали до четверга. Потом мама сказала, что я веду себя у неё дома точь-в-точь как моя свекровь, только моложе. Я не нашла, что ответить, и ушла в АТБ за хлебом, хотя хлеб лежал в хлебнице.
В начале декабря Андрей приехал к маминому подъезду и попросил меня спуститься. Мы сидели в машине. На лобовое стекло лип мокрый снег, но дворники он почему-то не включал. Андрей был небритый, осунувшийся, будто за эти недели из него вынули половину сил.
— Я снял ей квартиру, — сказал он. — На Троещине, в том доме, который ты тогда находила. Девять тысяч шестьсот гривен. Плачу из своей зарплаты. Возвращайся. Ставь свой стол обратно.
— Она понимает, почему ей приходится съезжать?
— Она думает, что ты её выгнала.
— А ты что ей сказал?
Он промолчал и только включил печку.
Домой я вернулась через три дня. Стол поставили на прежнее место. Маленькая комната ещё месяц пахла корвалолом. Плюшевого зайца Татьяна Павловна забрала, а про алоэ даже не вспомнила. Оно так и осталось на подоконнике — стоит себе и растёт, зараза.
А после Крещения Татьяна Павловна ночью упала на кухне в съёмной квартире. До телефона не смогла дотянуться. Утром её нашёл Андрей: заехал перед сменой, привёз творог. Рука оказалась сломана, потом были три недели в областной больнице.
В тот вечер Андрей пришёл домой, опустился в коридоре на обувницу и даже куртку не снял. Сидел долго, молча. Я стояла рядом с полотенцем в руках и не знала, куда его деть.
— У нас она бы до утра так не пролежала, — сказал он наконец.
Больше мы к этому разговору ни разу не возвращались.
В больницу я съездила дважды. Возила бульон и чистые рубашки. Татьяна Павловна отворачивалась лицом к стене. Гипс ей, кстати, наложили криво — я в гипсе кое-что понимаю. Но я промолчала.
Прошёл почти год. Девять тысяч шестьсот гривен уходят первого числа каждого месяца. Андрей ездит к ней три вечера в неделю. Мы спим в одной кровати и обсуждаем в основном счётчики, платежи и список покупок. Матвей со мной вежлив. Раньше был просто нормальный, без этой осторожности. Мама отвечает на мои звонки, но к себе больше не приглашает.
А из двух ящиков с инструментами один так и не нашёлся. Ни у мамы, ни дома. Грузчик клянётся, что выносил оба.
Я же каждый вечер сажусь за свой стол. С девяти до одиннадцати.